ВВЕДЕНИЕ

Актуальность темы исследования. В современную эпоху цифровые технологии оказывают достаточно серьёзное влияние на повседневную жизнь людей. Технологии, которые ранее казались фантастикой, в настоящее время приобретают более явное очертание, в частности, из-за роста вычислительных мощностей современных компьютеров и растущей доступности компьютеров.

Сейчас всё чаще говорят о таком явлении как «цифровизация» общества. В это явление обычно включаются процессы внедрения цифровых (компьютерных) технологий, которые направлены на оптимизацию различных сторон жизни отдельного человека и общества в целом, например, с появлением видеотехнологий отпала необходимость в проведении малозначительных очных встреч, что сильно экономит время особенно в крупных городах, также экономит время возможность совершать покупки в интернет-магазинах или возможность подавать исковые заявления и прилагаемые к ним документы через специальные веб-сервисы, а организация торговли активами в различных приложениях для инвестиций позволяет выгодно вкладывать денежные средства без необходимости личного взаимодействия с участниками рынка ценных бумаг. Безусловно, цифровизация имеет как очевидные позитивные черты, обозначенные выше, так и негативные, среди которых можно выделить: усиление контроля над гражданами как со стороны государства, так и частных организаций (по существу, происходит нарушение права на неприкосновенность частной жизни, и здесь же появляется философская парадигма – датаизм, которая указывает на необходимость каждому человеку стать частью глобального информационного потока), рост киберпреступности, зависимость людей от технологий, принятие алгоритмами юридически значимых решений без ведома человека и др.

Следует отметить, что видеотехнологии, алгоритмы машинного обучения, криптографические алгоритмы и т.п. находят отклик не только в бытовой среде и экономической сфере, они начинают обращать на себя внимание и в среде юристов (как теоретиков, так и практиков). Всё большую популярность набирает «рынок «правовых технологий» (т.н. Legal Tech), который специализируется на цифровизации юридической деятельности и (или) предоставлении юридических услуг с использованием информационных технологий. В целом интеграция права и современных технологий имеет очевидный положительный эффект, например, появление различных справочно-правовых систем (далее – СПС) существенно экономит время при поиске интересующего законодательства и позволяет юристу давать правовое заключение на основе актуальных редакций нормативных правовых актов. Однако вопросы в сфере «цифровизации» права (в частности, уголовного судопроизводства) не ограничиваются одними лишь СПС, а появляются предложения о закреплении электронных (цифровых) доказательств в соответствующих кодификациях, о внедрении искусственного интеллекта (далее – ИИ) в судопроизводство, например, чтобы алгоритм ИИ принимал решение о виновности или невиновности подсудимого и т.п.

В юридической литературе можно встретить разнообразные мнения, касающиеся темы «цифровизации» права. Некоторые авторы активно приветствуют «цифровизацию», но также встречаются работы, где, наоборот, перспективы «цифровизации» права и уголовного судопроизводства, в частности, ставятся под серьёзное сомнение. В целом можно констатировать, что однозначного ответа о перспективах «цифровизации» на данный момент нет. Тем более такого ответа нет в части перспектив «цифровизации» уголовного судопроизводства. Как известно, целью уголовного судопроизводства является справедливое разрешение уголовно-правового спора. Неоспоримо и то, что последствия разрешения такого спора могут оказать значительное влияние на его участников.

Поспособствует ли «цифровизация» уголовного судопроизводства справедливому разрешению уголовно-правового спора? Будут ли соблюдаться назначение и принципы уголовного судопроизводства в условиях «цифровизации»? Не слишком ли высоки риски сломать судьбу человека, внедрив в уголовное судопроизводство современные технологии? Обоснована ли постановка вопросов о «цифровизации» уголовного судопроизводства на данном этапе развития технологий? Каковы побочные риски цифровизации уголовного судопроизводства? На обозначенные вопросы и призвано ответить данное исследование.

Цель данной работы заключается в оценке перспектив «цифровизации» уголовного судопроизводства, в выявлении положительных и отрицательных аспектов данного явления путём формулирования и обоснования теоретических выводов в контексте обеспечения права на доступ к правосудию, реализации назначения уголовного судопроизводства и принципов уголовного судопроизводства.

Задачи исследования:

1) разъяснить понятие и сущность «цифровизации» уголовного судопроизводства;

2) дать характеристику отдельных видов цифровых технологий;

3) проанализировать подходы к правовой регламентации отдельных видов цифровых технологий в иностранных юрисдикциях;

4) выявить основные проблемы правового регулирования отдельных видов цифровых технологий в иностранных юрисдикциях;

5) обозначить правовое регулирование отдельных видов цифровых технологий в уголовном процессе Российской Федерации;

6) выявить основные проблемы правового регулирования отдельных видов цифровых технологий в уголовном процессе Российской Федерации и предложить пути их решения.

Степень научной разработанности темы. Вопросы, касающиеся правовой проблематики уголовного судопроизводства в условиях «цифровизации» рассматривались в работах различных авторов, среди которых можно отметить: А.С. Александрова, С.Т. Артемову, Е.А. Архипову, К.Л. Брановицкого, Д. Бродовски, Е.В. Бурдину, В.Б. Вехова, Л.А. Воскобитову, Н.А. Голованову, Л.В. Головко, А.Н. Долженко, В.А. Дударева, С.А. Ковалева, С.Г. Коновалова, Л.Н. Масленникову, В.И. Пржиленского, Б.П. Смагоринского, Т.Е. Сушину, А.А. Трефилова, Ю.В. Трунцевского, Ю.А. Цветкова, М. Яна и др. В работах представленных авторов проанализирована проблематика уголовного судопроизводства в условиях «цифровизации», а также обозначены сильные и слабые стороны перспектив «цифровизации» уголовного судопроизводства. Однако важно отметить, что технологии продолжают развиваться, а в среде юристов появляются новые и достаточно интересные взгляды на перспективы «цифровизации». Безусловно, всё это требует оценки, ввиду чего актуальность данного исследования находится на достаточно высоком уровне.

Методологическая основа выпускной квалификационной работы обусловлена целями и задачами. Таким образом, методологическую основу составляют следующие методы научного исследования: общенаучные методы (анализ, синтез, индукция, дедукция, исторический, системный, сравнительный, функциональный, абстрагирование), частнонаучные методы (формально-юридический, формально-догматический, сравнительно-правовой, юридическое толкование, правовое моделирование).

Нормативную базу исследования составляют нормы международного права, положения Конституции Российской Федерации, нормативные правовые акты Российской Федерации.

В исследовании рассматриваются нормативные правовые акты и судебная практика зарубежных стран (в частности, Англия, Федеративная Республика Германия (далее – ФРГ), Китайская Народная Республика (далее – Китай), Соединённые Штаты Америки (далее – США), Швейцария и некоторые иные страны). Обозначенные страны рассматриваются в данном исследовании, поскольку они достаточно активно разрабатывают, а также внедряют современные технологии в разнообразные сферы жизнедеятельности общества и часто воспринимаются в роли правопорядков – «доноров».

Эмпирическую базу исследования образуют статистические данные и данные опросов, которые анализировались в использованной для данной работы литературе.

Теоретическую базу составляют работы российских и зарубежных учёных-правоведов в области «цифровизации» уголовного судопроизводства, а также в области фундаментальных вопросов уголовного судопроизводства (назначение, принципы). При этом перевес, в силу специфики исследования, сделан в пользу современной юридической литературы, а не в пользу исторических источников.

Структура работы обусловлена поставленной целью и обозначенными задачами. Для реализации авторского замысла параграфы второй и третьей главы посвящены отдельным видам цифровых технологий в контексте «цифровизации» уголовного судопроизводства. Таким образом, выпускная квалификационная работа включает в себя: введение; три главы, которые в совокупности содержат двенадцать параграфов; заключение; список источников и литературы; список нормативных актов; перечень материалов судебной практики.

Основные положения, к которым автор пришёл в ходе исследования.

1. В разнообразных научных исследованиях, напрямую касающихся проблематики данной работы, как правило, акцент делается в пользу анализа технических свойств «цифровых» инноваций («цифровизации»), то есть такие исследования, по существу, носят криминалистический характер. Однако именно для уголовного процесса большую ценность представляли бы работы, в которых «цифровизация» исследуется с точки зрения её соответствия или несоответствия назначению и принципам уголовного процесса.

2. Электронные (цифровые) доказательства на нормативном уровне не выделяются в качестве самостоятельного вида (источника) доказательств как в рассмотренных иностранных юрисдикциях (впрочем, конкретные перечни видов (источников) доказательств в них отсутствуют вовсе), так и в Российской Федерации. Выделение разнообразных электронных (цифровых) доказательств носит сугубо доктринальный характер. Способы собирания электронных (цифровых) доказательств в иностранных юрисдикциях в некоторой степени отличаются от способов собирания таких доказательств в Российской Федерации. Это связано, прежде всего, с тем, что в рассматриваемых иностранных юрисдикциях допускается проведение негласных следственных действий. Подобные способы собирания доказательств хоть и способствуют эффективному достижению истины, но в значительной степени всё же посягают на принципы уголовного судопроизводства (например, на право на защиту).

3. ИИ применяется в ограниченном числе иностранных юрисдикций (например, предиктивные алгоритмы в США). В России ИИ на данный момент в уголовном судопроизводстве не используется. В целом, отмечается достаточно высокая «предвзятость» таких алгоритмов, что способно негативно повлиять на достижение назначения уголовного судопроизводства. Здесь же необходимо отметить, что в некоторых научных работах просматривается существенная переоценка возможностей современных алгоритмов ИИ. Вероятно, это связано с тем, что авторы таких работ недостаточно ясно осведомлены о принципах функционирования алгоритмов ИИ, а потому ИИ зачастую придаются чуть ли не «сверхчеловеческие» возможности, что, конечно, является существенным заблуждением.

4. Видеотехнологии достаточно широко применяются в странах англосаксонской правовой системы. В странах, относящихся к романо-германской системе, отмечается более «умеренное» применение таких технологий (Российская Федерация, пожалуй, является здесь исключением). Отмечается, что видеотехнологии, с одной стороны, позволяют соблюсти некоторые принципы уголовного судопроизводства (например, лицам с ограниченными возможностями предоставляется доступ в суд), с другой стороны, не могут быть равноценной заменой непосредственному участию.

5. Концепция «электронного уголовного дела» активно развивается в зарубежных странах. В Российской Федерации отмечаются отдельные случаи внедрения элементов названной концепции (в части, касающейся электронного документооборота). Автором также выделены как позитивные черты внедрения электронного уголовного дела (например, снижение нагрузки на органы расследования и вероятное благоприятное влияние на соблюдение разумных сроков уголовного судопроизводства), так и негативные (например, ограничение принципа непосредственности).

6. На цифровые активы может быть наложен арест в иностранных юрисдикциях. В Российской Федерации возможность наложения ареста на них не ясна (это связано, прежде всего, с проблемами гражданского права, так как правовая природа таких активов не определена). По существу, невозможность наложить арест на цифровые активы потенциально препятствует обеспечению исполнения приговора в части гражданского иска и т.п.

7. В целом в ходе проведённого исследования установлено, что существенная переоценка современных «цифровых» технологий в научных работах зачастую вызвана недостаточной компетентностью авторов таких работ, так как при исследовании реальных возможностей «цифровых» технологий предпочтение, судя по содержанию работ, отдаётся «рекламной» информации, а не значимым научным трудам, посвящённым соответствующим технологиям.

ГЛАВА 1. «ЦИФРОВИЗАЦИЯ» УГОЛОВНОГО СУДОПРОИЗВОДСТВА: ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ

§ 1. Понятие и сущность «цифровизации» уголовного судопроизводства

Хотя изначально идея «цифровизации» была тесно связана с экономической сферой жизнедеятельности общества, в настоящий момент эта идея всё больше распространяет своё влияние также на политическую, социальную и духовную сферы. Ещё в 1994 году Дон Тэпскот, юрист и специалист по информационным технологиям, опубликовал книгу «Цифровая экономика: перспективы и опасности в век сетевого интеллекта», где описываются перспективы применения современных технологий в бизнесе и то, какое влияние это окажет на человека и общество, а в 1995 году Николас Негропонте, американский специалист в области информатики и исследователь в области «цифровой трансформации», в статье «Биты и атомы» сформулировал концепцию «цифровой» экономики. Николас Негропонте метафорично указывал, что в скором времени компании перейдут от обработки атомов к обработке битов, потому что движение битов намного легче, чем движение атомов (например, бумажные книги – атомы в библиотеке прошлого, а электронные книги – биты в библиотеке будущего).

Клаус Шваб, экономист и президент Всемирного экономического форума в Давосе, указывает, что технологии «четвёртой промышленной революции» изменят подходы людей к привычным вещам и в целом потребуют переосмыслить, что вообще значит быть человеком. Он указывает: «Экономические выгоды, которые дают наука и производство, становятся все менее доступными, растет неравенство, а негативные последствия нашей интегрированной глобальной экономики вредят окружающей среде и беднейшим категориям населения, наименее приспособленным к тому, чтобы сносить издержки прогресса». Для того чтобы предотвратить названные выше и иные негативные последствия, по мнению Клауса Шваба, необходимо создавать условия для инноваций (в том числе разрабатывать более «гибкие» механизмы правового регулирования) и активнее использовать современные технологии. В число технологий «четвёртой промышленной революции» он включает: искусственный интеллект, блокчейн и технологии распределённого реестра, виртуальную реальность и др.

Можно предположить, что обозначенные Клаусом Швабом и рядом других исследователей цифровые продукты и иные технологии в перспективе и постепенно могут внедряться в жизнь людей. Стоит отметить, что в настоящий момент в Российской Федерации принят ряд нормативных правовых актов, направленных на развитие и применение информационных и коммуникационных технологий, например, Указ Президента РФ «О Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017 - 2030 годы», Указ Президента РФ «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации» и др.

Создание и совершенствование нормативной базы непременно говорит о серьёзных намерениях относительно «цифровизации» российского общества. Однако, как уже отмечено ранее, стоит задуматься о реальной необходимости внедрения цифровых технологий в уголовное судопроизводство и о возможных последствиях (как позитивных, так и негативных).

Прежде следует определится с терминологией. В научных исследованиях предлагается достаточно большое число дефиниций термина «цифровизация». Например, Артемова С.Т. указывает: «В узком смысле, определенном в нормативных актах Российской Федерации, цифровизация – это цифровая трансформация системы государственного управления и создание «электронного правительства». В наиболее широком смысле цифровизация – это трансформация широкого круга социальных процессов и явлений под воздействием цифровых технологий». Оноколов Ю.П. пишет: «Цифровизация – это внедрение цифровых технологий в разные сферы жизни для повышения ее качества и развития экономики…».

Если обратиться к содержанию некоторых нормативных правовых актов или актов, не имеющих нормативного характера, направленных на правовое регулирование «цифровой» трансформации, то, например, в Приказе Минкомсвязи России «Об утверждении Разъяснений (методических рекомендаций) по разработке региональных проектов в рамках федеральных проектов национальной программы «Цифровая экономика Российской Федерации» можно увидеть определение: «Цифровизация (Цифровое развитие) – процесс организации выполнения в цифровой среде функций и деятельности (бизнес-процессов), ранее выполнявшихся людьми и организациями без использования цифровых продуктов. Цифровизация предполагает внедрение в каждый отдельный аспект деятельности информационных технологий», а в Распоряжении Правительства Москвы «О Концепции обеспечения жителей города Москвы телекоммуникационными услугами для получения социально значимой информации путем создания условий равного доступа к кабельному телевидению и Интернет-ресурсам» говорится: «Цифровизация – переход с аналоговой формы передачи информации на цифровую». Таким образом, цифровизация предполагает широкое внедрение цифровых (компьютерных) технологий в различные сферы жизнедеятельности человека.

В данной работе в наполнение термина «цифровизация» включаются и такие смежные категории как автоматизация, компьютеризация и информатизация. Это необходимо для цели данной работы (в частности, для наиболее полного раскрытия темы исследования).

Под автоматизацией обычно понимается замена ручного или интеллектуального труда – механическим (машинным), в частности, если привести пример, относящийся к области уголовного судопроизводства, то можно вспомнить идею про замену судьи-человека на алгоритм ИИ. Под компьютеризацией понимается «процесс широкого внедрения в практическую деятельность человека, в повседневный быт электронных устройств для автоматизированной обработки информации – компьютеров». Информатизация подразумевает поиск, получение, передачу, производство и распространение информации с применением информационных технологий.

Исходя из сказанного выше, можно дать следующее определение термина «цифровизация». Цифровизация – это процесс, предполагающий полную или частичную замену человеческого труда, в том числе интеллектуального, машинным (компьютерным) функционированием, а также процесс внедрения современных цифровых (компьютерных) технологий в юридическую практику, в частности, в уголовное судопроизводство.

В контексте обозначенного выше непременно необходимо задаться вопросом о возможности «цифровизации» уголовного судопроизводства. Здесь следует выделить несколько векторов в зависимости от конкретного технологического решения (конкретные технологические решения будут описаны в следующем параграфе), но прежде следует обозначить некоторые теоретико-правовые аспекты.

В соответствии со ст. 6 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее – УПК РФ) уголовное судопроизводство имеет своим назначением «защиту прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений» и «защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод». Отмечается, что уголовное судопроизводство имеет своим назначением также и защиту интересов общества в целом (в этом проявляется публично-правовой характер уголовного судопроизводства).

От обозначенного социального назначения будем отталкиваться при анализе перспектив «цифровизации» уголовного судопроизводства в Российской Федерации, поскольку презюмируется, что система уголовного процесса и конкретные процессуальные институты должны соответствовать назначению, следовательно, нельзя оценивать «цифровизацию» уголовного судопроизводства без учёта его назначения, поскольку это может негативным образом повлиять на всю систему уголовного судопроизводства, в частности, отразиться на правах и гарантиях участников.

Назначение уголовного судопроизводства во многом достигается благодаря принципам. В целом принципы права отражают ценностную компоненту общества на определенном этапе исторического развития и связаны с назначением уголовного судопроизводства.

Не случайно И.В. Михайловский считал, что абсолютная ценность личности, обуславливающая назначение уголовного процесса, и её свобода, –самый главный принцип. Он писал: «Только признав этот принцип, можно говорить, что личность обладает известным комплексом прав независимо от государства, что так называемое «право в субъективном смысле» есть основное понятие. Только при таком воззрении на право оно получает значение великой культурной силы, поднимающей личность на недосягаемую высоту, делающей личность равноправной стороной в споре со всем государством».

М.А. Чельцов отмечал, что «под принципами уголовного процесса понимаются те основные положения, которые определяют весь процессуальный порядок; всю систему процесса, содержание и формы всех его стадий и институтов». Следует согласится с И.В. Тыричевым, который указывал: «По своей сути процессуальные принципы носят императивный, властно-повелительный характер, они содержат обязательные предписания, исполнение которых обеспечивается всем арсеналом правовых средств. Принципы постулируют претворение в жизнь заключенных в них правовых требований, заранее определенных целевым характером судопроизводства».

Акцент на указанных выше общих положениях о принципах сделан, поскольку в рамках настоящей исследовательской работы, в части, посвященной Российской Федерации, автор намерен произвести анализ «цифровизации» уголовного судопроизводства и таких перспектив с учётом назначения и принципов уголовного судопроизводства России. При этом следует учитывать, что вопрос о системе принципов во многом носит доктринальный характер, а потому различными авторами выделяются принципы (в зависимости от принадлежности к определённой школе права), прямо не зафиксированные в УПК РФ (такие принципы могут быть обозначены в рамках настоящей работы далее). Здесь же следует отметить, что стремление абстрагироваться от такого базиса (принципов) при попытках «цифровизации» уголовного судопроизводства приведёт к полной дестабилизации правоприменительной деятельности, поскольку процедурные элементы, как уже было указано выше, взаимосвязаны между собой и нестабильность какого-либо одного элемента способна привести к нестабильности многих, что вряд ли приемлемо для государства и общества.

Обобщая сказанное выше, можно констатировать, что «цифровизация» – это процесс, предполагающий полную или частичную замену человеческого труда, в том числе интеллектуального, машинным (компьютерным) функционированием, а также процесс внедрения современных цифровых (компьютерных) технологий в юридическую практику, в частности в уголовное судопроизводство. Перспективы «цифровизации» уголовного судопроизводства должны быть проанализированы с учётом назначения и принципов уголовного судопроизводства, поскольку только при таком подходе, на взгляд автора, удастся выяснить реальную необходимость в «цифровизации».

§ 2. Характеристика отдельных видов цифровых технологий

Далее будут рассмотрены следующие виды цифровых технологий: электронные (цифровые) доказательства; ИИ; видеотехнологии; электронное уголовное дело; цифровые активы. Данные технологии выбраны для исследования, потому что в настоящий момент времени они имеют перспективы практической реализации и получают наибольшее внимание со стороны юридического сообщества.

В рамках данного параграфа будут проанализированы технические аспекты функционирования предлагаемых к рассмотрению цифровых технологий. Это необходимо для большей детализации представления о соответствующих технологиях с целью понимания плюсов и минусов их функциональности.

2.1. Электронные (цифровые) доказательства

Существует традиционное деление доказательств на личные (доказательства, исходящие от человека) и на вещественные (доказательства, закреплённые на материальном носителе), но в последнее время некоторые исследователи предлагают дополнить названную классификацию электронными (цифровыми) доказательствами (доказательства, которые имеют цифровую форму и могут менять свой носитель).

М.С. Строгович указывает, что «доказательства представляют собой средство установления фактов, имеющих значение для дела. При помощи доказательств устанавливаются действительные факты и отвергаются факты, которых в действительности не было, но относительно которых возникло предположение об их существовании». Также он отмечает, что «доказательство может быть использовано следствием и судом лишь с соблюдением требований процессуального закона». Таким образом, можно сказать, что доказательство – это информация об объективно существующих явлениях, которая получена и исследована в соответствии с нормативными предписаниями. Категория «доказательство» является одной из важнейших для уголовного судопроизводства, поскольку только при наличии доказательств можно установить фактические обстоятельства по делу.

Информация может быть представлена в аналоговой или цифровой форме. Аналоговая информация доступна человеку для восприятия его органами чувств, а также может быть передана, например, при помощи речи или письменным способом. Цифровая информация закодирована (преобразование информации из аналоговой в цифровую происходит в процессе дискретизации) и требует специального устройства (компьютера или иного вычислительного устройства) для преобразования её обратно в аналоговую форму.

Следует отметить, что понятие «цифровая информация» по своему содержанию вполне соответствует понятию «компьютерная информация», которое находит отражение в законодательстве. Так, в ст. 272 Уголовного кодекса Российской Федерации (далее – УК РФ) дано определение компьютерной информации, под которой понимаются «сведения (сообщения, данные), представленные в форме электрических сигналов, независимо от средств их хранения, обработки и передачи». В обозначенном определении делается важный акцент на независимость электрических сигналов от средств хранения, то есть компьютерная информация не обязательно должна храниться на компьютере, она может быть размещена и на съёмных носителях информации и иных подобных устройствах, то же касается обработки и передачи компьютерной информации. Похожее по субъективному наполнению определение приведено в ст. 1 Соглашения о сотрудничестве государств - участников Содружества Независимых Государств в борьбе с преступлениями в сфере информационных технологий, где указано: «Компьютерная информация – информация, находящаяся в памяти компьютерной системы, на машинных или на иных носителях в форме, доступной восприятию компьютерной системы, или передающаяся по каналам связи». Представляется, что аналогичный подход, то есть указание (в качестве специфических признаков) на форму в виде электрических сигналов и на независимость от средств хранения, может быть распространён и на электронные (цифровые) доказательства. В контексте сказанного также важно учитывать, что информация в цифровой форме непосредственно содержит контент (информацию), а также метаданные, то есть данные о контенте (информации), которые тоже могут быть использованы для установления фактических обстоятельств по уголовному делу.

В юридической литературе представлено достаточно большое число дефиниций термина «электронное (цифровое) доказательство», например, Шинкарецкая Г.Г. относительно процесса в международном суде указывает: «Цифровые или электронные доказательства – это любой доказательный материал, хранящийся или передающийся в цифровой форме, т.е. в виде серии цифр 0 и 1, которые могут быть использованы в судебном разбирательстве в суде для доказывания факта в соответствии с требуемым стандартом доказывания». В.Б. Вехов указывает: «Электронные доказательства – это любые сведения (сообщения, данные), представленные в электронной форме, на основе которых суд, прокурор, следователь, дознаватель в определенном процессуальным законодательством порядке устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве по делу, а также иных обстоятельств, имеющих значение для правильного рассмотрения и разрешения дела». С.В. Зуев пишет: «Электронные доказательства (в уголовном судопроизводстве) – это любая цифровая информация и ее носители, полученные следователем, дознавателем, судом или представленные в порядке, установленном уголовно-процессуальном кодексом, устанавливающие обстоятельства, подлежащие доказыванию, а также иные обстоятельства, имеющие значение для уголовного дела», и он же отмечает, что в зарубежной литературе под электронными (цифровыми) доказательствами понимается «любая доказательственная информация, хранящаяся или передаваемая в цифровой форме, которую сторона судебного дела может использовать в судебном разбирательстве».

Из представленных дефиниций видно, что особый акцент авторы делают именно на электронной форме. При этом предполагается, что для восприятия электронных (цифровых) доказательств необходимо пользоваться специальными вычислительными устройствами, а сами электронные (цифровые) доказательства могут быть достаточно легко изменены, что, кстати, можно отнести к недостаткам данного типа доказательств.

Электронные (цифровые) доказательств, как уже указывалось ранее, могут быть размещены на различных запоминающих устройствах (или, в контексте УПК РФ, на электронных носителях информации), под которыми обычно понимаются устройства для записи и хранения данных. Такие носители, как и специфические форматы доказательств, достаточно многообразны, поэтому разнообразные авторы предлагают собственные перечни электронных (цифровых) доказательств.

Так, В.Б. Вехов приводит следующий перечень: файл, сетевой адрес, доменное имя, электронное сообщение, электронный документ, информационная система, сайт в сети Интернет, страница сайта в сети Интернет, электронная подпись, программа для ЭВМ, база данных, электронный журнал, электронные денежные средства. Г.Г. Шинкарецкая пишет: «Доказательный материал может быть получен из различных источников, включая стационарные компьютерные жесткие диски, съемные USB-накопители, мобильные телефоны, спутники и Интернет, и может иметь различные формы, такие как текстовые документы (например, файлы Word или Excel, электронные письма, мгновенные сообщения и электронные таблицы), карты, базы данных, цифровые изображения, видео- и аудиофайлы, данные GPS, истории интернет-браузера и метаданные».

В рамках настоящей работы автор не заостряет внимание на каком-либо конкретном перечне электронных (цифровых) доказательств, поскольку развитие технологий всё же идёт стремительными темпами, а потому вряд ли удастся в разумных масштабах указать все возможные электронные (цифровые) доказательства.

2.2. Искусственный интеллект

Идея создания механизмов (устройств), которые были бы способны имитировать мыслительные процессы, имеет достаточно давнюю историю. В этом контексте можно вспомнить попытки разнообразных инженеров по созданию автоматонов. Все эти устремления, в свою очередь, стали своеобразной предтечей для развития робототехники и ИИ. Конечно, наибольшее воплощение (концептуализируется идея «механизации интеллекта»), по сравнению с предшествующими эпохами, ИИ получает в 50-е годы XX века. Аланом Тьюрингом, английским математиком, логиком и криптографом, ставится вопрос о способности машины думать и в работе «Can the Machine think?» предлагается концепция «теста Тьюринга», согласно которой компьютерная программа (ИИ) должна убедить собеседника в том, что она является человеком. В случае, если собеседника удастся убедить, то следует признать, что компьютерная программа (ИИ) по своим интеллектуальным способностям соответствует человеку (убедительно имитирует поведение человека). Здесь же следует отметить, что при должном уровне развития технологий граница между приговором, составленным ИИ и судьёй-человеком, может быть чрезвычайно размыта (то есть их в принципе нельзя будет отличить).

Термин «искусственный интеллект» был придуман Джоном Маккарти, одним из крупнейших специалистов в области компьютерных наук, который разработал парадигму функционального программирования и создал язык LISP. Раскрывая технологию ИИ следует говорить скорее об области исследования ИИ, которая включает множество методов: машинное обучение, глубокое обучение (особый раздел машинного обучения, который базируется на изучении последовательных слоёв представлений часто посредством нейронных сетей) и иные методы, которые не связаны с обучением. Как правило, в среде программистов или специалистов, близких к данной тематике непосредственно под ИИ понимается сверхсильный интеллект, который по своим способностям не должен уступать человеку или вовсе превосходить его, перспективы создания такого ИИ пока что кажутся достаточно «туманными». Поэтому в настоящий момент принято говорить о «слабом» ИИ.

Современный ИИ базируется на методах машинного и глубокого обучения. Машинное обучение и глубокое обучение как методы в области исследования ИИ зародились сравнительно недавно, поскольку даже в специализированной литературе 80-х годов отсутствовало понятие «обучение» и парадигма развития ИИ придерживалась символического подхода, то есть программы должны были действовать в соответствии со строго определённым набором правил. Такой подход хорошо показывал себя в строго «алгоритмизируемой» деятельности, например, в игре в шахматы, но крайне плохо при решении творческих задач. В дальнейшем символический подход был признан устаревшим и ему на смену пришли более совершенные методы. Особым образом, среди новых методов, выделяются нейронные сети, поскольку с помощью нейронных сетей можно выявлять достаточно сложные закономерности в данных.

Машинное обучение позволяет находить правила решения задачи на основе загруженных больших массивов данных (англ. Big Data). Таким образом, для построения модели машинного обучения необходимы следующие составляющие:

1) контрольные входные данные (например, изображения, текст и т.п.), которые, как правило, исчисляются тысячами гигабайтов;

2) примеры ожидаемых результатов (если решаем задачу обработки изображений, то здесь могут быть подписи к изображениям, если задача связана с классификацией текста (например, комментариев в социальной сети), то могут быть подписи: позитивный и негативный), соответствующие количеству контрольных входных данных;

3) способ оценки качества работы алгоритма, который необходим для выявления отклонения результатов, возвращаемых алгоритмом, от ожидаемых результатов. Благодаря оценке происходит корректировка работы алгоритма, эта корректировка и называется обучением.

Глубокое обучение, которое, как уже было сказано выше, является особым разделом машинного обучения, также требует названные составляющие. Глубокие нейронные сети выполняют длинную последовательность преобразований и обучаются совершению преобразований на примерах.

В настоящий момент глубокие нейронные сети применяются в голосовых помощниках (например, голосовой помощник «Алиса»), в системах обработки фотографий (например, DeepFace), в медицине (например, распознавание злокачественных опухолей) и т.п. Конечно, глубокое обучение пока не позволяет создать универсальные системы, которые характеризовались бы множественностью функций, но в некоторых областях эти алгоритмы способны справляться с трудными творческими задачами не хуже человека (например, обработка изображений).

Исходя из сказанного выше, можно предложить следующее определение ИИ. ИИ – это класс алгоритмов, способных обучаться и принимать решения на основе обработанных данных.

Оценивая перспективы использования ИИ, нельзя не сказать о том, что в сфере ИИ наблюдалось несколько волн сокращения инвестиций из-за разочарования в результатах исследований (невозможность создать ИИ, подобный человеку). Франсуа Шолле, специалист в области информационных технологий и автор библиотеки (фреймворка) «Keras», справедливо указывает: «В настоящее время мы подходим к третьему циклу разочарования в ИИ, но пока еще находимся в фазе завышенного оптимизма. Сейчас лучше всего умерить наши ожидания на ближайшую перспективу и постараться донести до людей, мало знакомых с технической стороной этой области, что именно может дать глубокое обучение и на что оно не способно».

Сказанное выше необходимо совершенно чётко понимать, чтобы исключить «мифические» представления о функционировании ИИ. Так, в статье «Проблемы теории уголовно-процессуального доказывания, которые надо решать в связи с переходом в эпоху цифровых технологий» А.С. Александров предлагает упразднить фигуру следователя-человека и возложить обязанности расследования преступлений на роботов. К сожалению, такие категорические высказывания могут свидетельствовать об отсутствии понимания развития технологий на современном этапе. ИИ – это лишь узконаправленный алгоритм, а не фантастический «терминатор».

В юридической литературе выделяется использование ИИ в уголовном процессе по следующим направлениям: предсказательное (предиктивное) правосудие, оценка вероятности рецидива, анализ больших массивов данных при расследовании преступлений, составление документов, принятие решение о квалификации преступных деяний, анализ правовых и судебных актов и т.п.

2.3. Видеотехнологии

История развития видеотехнологий достаточно богата. Ранние попытки имитации движения посредством проекции ряда изображений датируются XVII веком, а в конце XIX века братья Люмьер представили публике фильм «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота», который впервые в истории передал движение в перспективе на плоском экране. В 1927 г. инженеры компании «AT&T Bell Telephone Laboratories» создали комплекс телевизионной связи. С тех пор и начинается бурное развитие видеотехнологий.

В настоящее время (в частности, после пандемии COVID-19) большое число различных организаций стали организовывать электронный формат взаимодействия с людьми (такое взаимодействие встречается в разнообразных сферах: рабочие встречи, преподавание и т.п.), поскольку это может позволить сократить издержки и не подвергать жизнь людей какой-либо опасности (например, в случае различных чрезвычайных ситуаций). Такая тенденция отразилась на досудебных и судебных стадиях уголовного судопроизводства. Юркевич М.А. указывает: «Видеотехнологии в уголовном судопроизводстве являются составной частью цифровых технологий, составляя основу перехода к «электронному правосудию» и цифровой трансформации уголовно-процессуальной деятельности по отправлению правосудия». Также она пишет, что «внедрение в уголовное судопроизводство и дальнейшее применение видеотехнологий имеет своей целью усовершенствование уголовно-процессуальной деятельности и ее оптимизацию, обеспечение ее соответствия уровню развития государства и общества, способности создавать необходимые возможности для реализации участниками этой деятельности их прав и обязанностей».

Под видеотехнологиями понимаются способы (технологии) формирования, записи, обработки, передачи, хранения и воспроизведения видеоинформации.

В контексте уголовного процесса следует обратить внимание на следующие технологии: видеосвязь (видео-конференц-связь и веб-конференция), видеопротоколирование.

Видеосвязь подразумевает телекоммуникацию, которая обеспечивает передачу изображения и звука, а также организацию взаимодействия суда с участником (участниками) уголовного судопроизводства. Видеосвязь, как указывалось ранее, осуществляется в двух формах: видео-конференц-связь и веб-конференция.

В п. 1.5 Приказа Судебного департамента при Верховном Суде РФ от 28.12.2015 № 401 «Об утверждении Регламента организации применения видео-конференц-связи при подготовке и проведении судебных заседаний» дано следующее определение видео-конференц-связи: «Видео-конференц-связь (ВКС) – способ осуществления процессуальных действий, предусмотренных законом, с использованием программно-технических средств передачи аудио- и видеоинформации по каналам связи с одним или несколькими абонентами».

Для цели разграничения организации взаимодействия посредством видео-конференц-связи и веб-конференции важно понимать, что при организации видео-конференц-связи одним из участников сеанса будет суд, а остальные участники могут быть размещены в здании суда или иного государственного органа (специализированного учреждения).

Основное отличие веб-конференции от видео-конференц-связи состоит в том, что взаимодействие участников уголовного судопроизводства осуществляется посредством использования сети Интернет (при организации видеосвязи в форме видео-конференц-связи передача изображения и звука осуществляется по специальным каналам связи), а также участники уголовного судопроизводства не обязаны находится в здания суда или иного государственного органа (специализированного учреждения).

Относительно дифференциации веб-конференции и видео-конференц-связи В.А. Лазарева также отмечает: «Принципиальное отличие судебной процедуры с применением технологии веб-конференции от процедуры видеоконференции состоит в отсутствии официального элемента в месте нахождения одного или нескольких участников процессуальной деятельности. Это обстоятельство, с одной стороны, упрощает процесс ее использования, а с другой – определенным образом затрудняет идентификацию личности и контроль за свободой выражения ее позиции. Поэтому представляется очевидным, что использование технологии вебконференции в первую очередь может быть востребовано в тех ситуациях, когда эти затруднения исключены или могут быть каким-то образом компенсированы».

Видеопротоколирование осуществляется с помощью средств видеофиксации для записи судебного заседания (то есть его хода, а также результатов) на запоминающее устройство. М.А. Юркевич указывает, что «представляется правильным видеопротоколом именовать только такую видеозапись судебного заседания, которая полностью заменяет собой свой аналог, изложенный на бумажном носителе, являясь, по сути, единственной формой полноценной фиксации хода и результатов судебного разбирательства». Представляется, что отличия видеопротокола от видеозаписи состоят в том, что видеопротокол ведётся непосредственно судом, а также он служит той же цели, что и «традиционный» протокол.

2.4. «Электронное уголовное дело»

Достаточно удобными являются облачные системы, куда пользователи могут загружать свои данные и получать доступ к ним с любого устройства. При этом хранение данных в облаке не требует закупки пользователями дорогостоящих запоминающих устройств. Внедрение подобной системы в уголовное судопроизводство может послужить основой для формирования «электронного уголовного дела».

Под электронным уголовным делом понимается программный комплекс, где в цифровом виде размещены материалы уголовного дела.

Обычно, исследователями отмечается, что участники уголовного судопроизводства должны иметь возможность ознакомиться с электронным уголовным делом посредством удалённого доступа. Также вероятно, что в рамках электронного уголовного дела будут предусмотрены возможности для совершения значимых действий, например, подача заявлений и т.п.

Разумеется, трудно сказать о том, как технически будет реализована концепция электронного уголовного дела, однако, как было сказано, в нынешних условиях развития информационных технологий может быть создана облачная архитектура.

Облачные вычисления (англ. cloud computing) позволяют снять нагрузку на компьютер пользователя, поскольку непосредственно вычисления будут проводится в «облаке». Функционирует облако за счет физических серверов, которые объединены в одну систему. Таким образом, можно указать, что облачные вычисления – это модель, посредством которой пользователь может получить доступ к вычислительным ресурсам провайдера (компьютерная память и т.п.). Понимание того, что облачные вычисления (как и веб-приложения) являются лишь программным решением важно для учёта объективных рисков, на которые обращается внимание в юридической литературе, в частности, отмечается возможность неправомерного доступа к материалам уголовного дела.

Облака бывают публичными, частными и гибридными. Публичные облака создаются провайдером обычно для коммерческих целей. Частные облака, как правило, представляют собой часть корпоративной сети организации. Гибридные совмещают в себе публичные и частные облака.

В работах некоторых исследователей встречается указание на то, что «электронное уголовное дело» может функционировать на основе блокчейна. Техническая сторона блокчейна более подробно будет описана далее, однако здесь следует отметить, что реализация уголовного дела таким образом может быть затруднена, поскольку блокчейн является неизменяемым реестром (данные только добавляются, но не изменяются или удаляются), следовательно, нельзя будет внести какие-либо изменения в материалы уголовного дела даже в том случае, если в них содержится какая-либо объективная ошибка (например, внесены результаты экспертизы по другому уголовному делу). Также следует отметить, что блокчейн имеет ограничения по объёму хранимой информации, как правило, там хранится лишь небольшая запись о транзакции, поэтому, например, не получится загрузить видеофайлы в блокчейн, что также подтверждает тезис о затруднениях при организации функционирования «электронного уголовного дела» на основе блокчейна.

2.5. Цифровые активы

В последнее время все большей популярностью начинают пользоваться различные криптовалюты, токены и т.п. Названные активы являются результатом «цифровизации» экономических отношений.

При этом следует отметить, что криптовалюты и иные подобные активы порой имеют существенную материальную ценность, например, криптовалюта «Bitcoin» с 2020 г., как правило, конвертировалась по курсу более 1 млн. руб. (максимальная цена превышала 5 млн. руб.) за единицу. Такие активы могут использоваться при осуществлении преступной деятельности (например, доходы, полученные преступным путём, конвертируются в цифровые активы). Особый интерес может представлять арест таких цифровых активов и обращение взыскания на них в целях выполнения задач уголовного судопроизводства.

Под активом обычно понимается совокупность вещей и имущественных прав субъектов гражданского права. Данная технология (или совокупность технологий, поскольку «активы» – это собирательный термин) не имеет устоявшегося определения, однако можно указать, что цифровые активы – это совокупность идеальных (нематериальных) благ, принадлежащих субъекту гражданского права, находящихся в цифровой (виртуальной) среде, способ и форма существования которых обеспечены при помощи компьютерных технологий.

Перечень цифровых активов также на данный момент не имеет устоявшегося наполнения, однако можно представить его следующим образом:

1. Объекты, которые функционирует на основе блокчейна: виртуальные токены; криптовалюты; смарт-контракты.

2. Большие данные.

3. Доменные имена.

4. Имущество, которое находится в компьютерных играх, виртуальных сетях и иных подобных системах (виртуальное имущество).

5. Объекты, созданные при помощи ИИ.

6. Объекты, созданные «классическим» способом (например, картины), но имеющие «отражение» в цифровой среде или объекты, имитированные в цифровой среде (далее – объекты интеллектуального права в цифровой среде).

Обозначенные выше цифровые активы прямо не закреплены в Гражданском кодексе Российской Федерации (далее – ГК РФ) и несмотря на открытый перечень объектов гражданских прав в силу отсутствия устоявшейся судебной практики не ясна правовая природа перечисленных цифровых активов, а также непонятно, может ли быть обращено взыскание на них.

В рамках данной работы имеет смысл не рассматривать все перечисленные активы. Следует остановиться на наиболее ликвидных, поскольку именно ценные активы позволят удовлетворить интересы участника уголовного судопроизводства, в интересах которого будет налагаться арест на имущество для обеспечения исполнения приговора в части гражданского иска, взыскания штрафа, других имущественных взысканий или возможной конфискации имущества. Представляется, что к наиболее ликвидным цифровым активам следует отнести: виртуальные токены, криптовалюты и виртуальное имущество.

Блокчейн – это децентрализованный реестр данных о совершенных пользователями операциях. В специализированной литературе можно встретить следующее определение: «Блокчейн – это пиринговый криптографически защищенный распределенный, (практически) неизменяемый реестр, поддерживающий только добавление блоков, обновляемый лишь в результате соглашения (договоренности) между всеми участниками». Таким образом, блокчейн является непрерывной цепочкой блоков (связный список), содержащей информацию и защищённой криптографическими средствами. Информация, хранящаяся в блокчейне может быть любой, например, о переводе денежных средств или о поставках грузов.

Для функционирования блокчейна необходимы:

1) пользователи – это лица, совершающие какие-либо операции;

2) ноды (от лат. nodus) – единица блокчейн сети, благодаря которой происходит распределение информации между участниками блокчейна (децентрализация);

3) майнеры (от англ. miner) – лица, которые предоставляют вычислительные мощности в целях обеспечения функционирования блокчейна.

В процессе майнинга (от англ. mining), который осуществляют майнеры, создаются новые блоки (например, именно в этот момент происходит эмиссия биткоинов). По существу, майнинг представляет собой решение сложной криптографической задачи.

Блокчейн является технологической базой для виртуальных токенов и криптовалют.

Виртуальный токен – это цифровая запись в блокчейне, где отражаются обязательственные (имущественные) правоотношения между сторонами. Можно сказать, что виртуальный токен является цифровой альтернативой для «классической» ценной бумаги.

Принято выделять следующие виды виртуальных токенов в соответствии с разъяснениями комиссии по ценным бумагам и биржам США (англ. The United States Securities and Exchange Commission) и Швейцарским управлением по надзору за финансовым рынком (англ. Swiss Financial Market Supervisory Authority).

1. Платёжные токены (англ. cryptocurrencies (payment) tokens) – виртуальные токены, которые закрепляют за субъектом права материальные или нематериальный объект (например, право требования). Если токен закрепляет право требования, то продажу этого токена можно сравнить с уступкой права требования (цессией). Платёжные токены могут обеспечивать фиатные валюты (например, цифровой рубль).

2. Инвестиционные токены (англ. security (asset) tokens) непосредственно являются аналогами ценных бумаг, то есть с помощью данных виртуальных токенов бизнес (как правило главенствующая роль здесь у стартапов) привлекает инвестиции, а инвесторы получают право на доход от деятельности компании и (или) право на принятие управленческий решений (иначе говоря инвестор получает долю в бизнесе и (или) право на участие в общем собрании акционеров). Данные токены рассчитаны на профессиональных инвесторов, поскольку любые вложения в стартапы несут существенные риски, так как достаточно часто стартапа не удаётся удержаться на рынке.

3. Полезные токены (англ. utility tokens) позволяют получит доступ к объекту, который будет создан в будущем (например, музыка, фильмы).

В дополнение к названным выше токенам следует добавить гибридные токены (англ. hybr_num_ tokens), которые содержат элементы обозначенных токенов, а также невзаимозаменяемые токены (англ. non-fungible token, NFT), предназначенные для создания уникального цифрового сертификата объекта со специфическим механизмом передачи. NFT служит для «привязки» к нему объекта интеллектуальной собственности для лучшего контроля распространения соответствующего объекта (доступа к таким объектам) в сети Интернет.

На данный момент дискуссия о правовой природе виртуальных токенов активно ведётся в юридической среде. При этом, как отмечалось выше, отсутствует устоявшееся нормативное регулирование, а также судебная практика, поэтому вопрос о возможности наложения ареста на виртуальные токены остаётся открытым.

Аналогичная проблема и с криптовалютами. Под криптовалютой понимается цифровая денежная единица, функционирование которой базируется на блокчейне. Идея криптовалют связана с желанием избавиться от сильного контроля государства за движением капиталов. В попытках реализовать данную идею и зародился биткоин (англ. bitcoin), который можно назвать первой криптовалютой в мире. Биткоин разрешает две важные проблемы, которые ранее не позволяли добиться успеха в создании надёжной криптовалюты:

1) вероятность повторного использования израсходованных средств;

2) отсутствие децентрализации как одной из гарантий анонимности использования денег.

История происхождения биткойна достаточно неоднозначна, поскольку личность создателя до сих пор не раскрыта, и выдвигаются версии о том, что за созданием биткойна может стоять правительство какого-либо крупного государства. Тем не менее, биткоин разрешает проблему «доверия», так как инициализирована система достаточно прозрачная и обладающая высокой защищённостью без необходимости какого-либо надзора со стороны регулирующего органа.

В контексте виртуальных токенов также следует рассмотреть NFT, который, как указывалось ранее, является невзаимозаменяемым (уникальным) токеном, как правило, функционирующим на основе блокчейна, и, по существу, NFT можно соотнести с объектами интеллектуального права в цифровой среде. NFT содержит ссылку на объект и не удостоверяет чьё-либо право собственности. Отмечается, что NFT позволяет создавать «цифровой слепок для уникального предмета: картины, фотографии, видео». Также указывается, что «из феномена невзаимозаменяемости вытекает и понятие уникальности того или иного товара. А если товар не имеет аналогов – он стоит намного дороже». Данный токен в последнее время активно используется для торговли объектами интеллектуального права в сети Интернет. Следовательно, например, денежные средства, которые были получены преступным путём, могут быть вложены в приобретение NFT, а потому необходимо решить вопрос о возможности наложения ареста на такие токены.

Виртуальное имущество. В последнее время большой популярностью пользуются компьютерные игры, в которых можно приобретать какие-либо внутриигровые объекты за реальные денежные средства. Это же относится и к социальным сетям, где, например, можно купить разнообразные стикеры.

Под виртуальным имуществом понимаются объекты, который приобретаются субъектом права в компьютерных играх, социальных сетях и иных подобных системах за реальную денежную единицу.

Стоимость такого виртуального имущества может быть достаточно высокой, а потому непременно возникают вопросы о правовой природе этого имущества в рамках уголовного судопроизводства.

ГЛАВА 2. ОПЫТ «ЦИФРОВИЗАЦИИ» УГОЛОВНОГО ПРОЦЕССА ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАН

§ 1. «Электронные (цифровые) доказательства» и доказывание

В зарубежных странах сложились неоднозначные походы к правовой регламентации «электронных (цифровых) доказательств». Варианты правового регулирования можно выделить в соответствии с существующими правовыми системами, а именно в соответствии с двумя доминирующими правовыми системами: англосаксонской и романо-германской.

Так, в странах с англосаксонской моделью уголовного судопроизводства стороны (защита и обвинение) самостоятельно собирают доказательства, а затем по собственной воле предоставляют доказательства в суд, где они в ходе судебного разбирательства процессуализируются. Доказывание осуществляется по методике: разрешено всё, что прямо не запрещено (то есть «доказывание через запрет»). Конкретные виды (источники) доказательств, как правило, прямо не регламентированы и находят отражение в судебных прецедентах. Оценка доказательств осуществляется на основе критерия: «отсутствие разумного сомнения» (англ. beyond a reasonable doubt), то есть подвергнуть лицо наказанию можно лишь в случае уверенности в его виновности. В целом обозначенный порядок не отрицает возможность собирания и предоставления «электронных (цифровых) доказательств».

В странах романо-германской системы, как правило, перечень доказательств (источников) также не является строго определенным, то есть в доказывании разрешено всё, что прямо не запрещено. Перечень следственных действий также не является исчерпывающим. Господствует теория «свободной оценки доказательств». Таким образом, в странах романо-германской системы не исключена возможность представления «электронных (цифровых) доказательств» и «допустимость электронных доказательств в ходе предварительного расследования и судебного разбирательства по уголовному делу, как правило, регулируется общими положениями уголовно-процессуального законодательства о традиционных доказательствах».

Рассмотрим более подробно опыт США, Англии и ФРГ.

1.1. США

В США понятие доказательств (нормативно определённое), а также определённый перечень видов (источников) доказательств отсутствует. В ст. 402 Федеральных правил о доказательствах указывается, что «относящиеся к делу доказательства допустимы, если иное не предусмотрено: Конституцией США, федеральными статутами, настоящими правилами, другими правилами, установленными Верховным судом. Не относящиеся к делу доказательства недопустимы». В литературе отмечается, что «электронные (цифровые) доказательства» должны соответствовать требованиям обозначенной выше статьи.

Йохан Кейси, специалист в области цифровой криминалистики, отмечает, что такие преступления как мошенничество, незаконный оборот наркотиков, убийства и т.п. часто связаны с киберпространством. В целом, постепенное перемещение доказательств в киберпространство заставило учёных и практиков США более тщательно подойти к исследованию электронных (цифровых) доказательств. В частности, со стороны Министерства юстиции США выработаны рекомендации по работе с электронными (цифровыми) доказательствами, которые закреплены в Руководстве по поиску и изъятию компьютеров и получению электронных доказательств в уголовных расследованиях.

По существу, на данный момент в США в качестве «электронных (цифровых) доказательств» обычно рассматриваются:

1) электронные письма (e-mails);

2) цифровые фотографии (digital photographs);

3) журналы транзакций банкоматов (ATM transaction logs);

4) текстовые документы (word processing documents);

5) истории мгновенных сообщений (instant message histories);

6) файлы, сохраненные в бухгалтерских программах (files saved from accounting programs);

7) электронные таблицы (spreadsheets);

8) истории интернет-браузеров (internet browser histories);

9) базы данных (databases);

10) содержимое компьютерной памяти (the contents of computer memory);

11) резервные копии (computer backups);

12) компьютерные распечатки (computer printouts);

13) GPS-треки (GPS tracks);

14) записи с электронных дверных замков отеля (logs from a hotel’s electronic door locks);

15) цифровые видео- или аудиофайлы (digital v_num_eo or audio files).

Приведённый выше перечень является скорее доктринальным, поскольку, как уже было упомянуто ранее, закреплённых видов (источников) доказательств американское законодательство не предусматривает.

С.В. Зуев относительно полицейского расследования на современном этапе указывает: «До массового распространения информационных технологий при расследовании преступлений должностные лица департаментов уголовных расследований США при получении сообщений о преступлении действовали по классической схеме: выезжали на место происшествия, собирали вещественные доказательства и опрашивали свидетелей. Сегодня следователи должны изъять смартфоны у жертв и подозреваемых, исследовать их содержимое, изучить учетные записи в социальных сетях, получить доступ и исследовать ближайшие камеры видеонаблюдения на зданиях и транспортных магистралях, попытаться получить данные с навигационных устройств. Например, по делам об убийствах исследование цифровых устройств позволяет отследить движения жертвы, просмотреть ее текстовые сообщения, журналы телефонных разговоров и учетные записи в социальных сетях, а также изучить все другие виды цифровых доказательств».

Важное место при собирании доказательств занимает процедура обыска. В США разработана концепция, согласно которой любое вторжение сотрудников правоохранительных органов признаётся обыском. Для проведения обыска необходимо получение ордера.

Так, в деле Riley v. California Верховный суд США пришёл к выводу, что просмотр цифрового содержимого телефона («маленького компьютера») признаётся обыском, поэтому сам по себе просмотр, а также изъятие доказательств без ордера не допускаются.

Определённый интерес представляет доктрина «у всех на виду» (англ. plain view doctrine), согласно которой не является обыском нахождение предмета, находящегося у всех на виду. Данная доктрина распространяется и на собирание электронных (цифровых) доказательств.

Так, например, в деле United States v. Wong Апелляционный суд девятого округа США пришёл к выводу, что при получении ордера на поиск доказательств по делу об убийстве не исключается возможность просмотра содержимого памяти компьютера и нахождение доказательств по иным преступлениям (в ордере был допустим поиск графических файлов, что и обусловило своеобразное исключение из доктрины «у всех на виду», в обозначенном деле была обнаружена детская порнография).

В другом деле, United States v. Carey, Апелляционный суд десятого округа США установил, что полицейский искал доказательства оборота наркотиков, но обнаружил фотографии с детской порнографией. Полицейский в связи с обнаружением одной такой фотографии продолжил поиск и нашёл ещё 244 фотографии. Суд посчитал, что только первое изображение попадает под действие доктрины «у всех на виду», поскольку такое изображение (файл) было открыто случайно, а остальные изображения не могут быть использованы против подозреваемого.

В контексте доктрины «у всех на виду» Р.И. Оконенко указывает: «Суды США сравнивают компьютер с закрытым контейнером, содержание которого недоступно для обзора, пока сотрудник правоохранительного органа не предпримет определенные действия, выходящие за пределы разумных ожиданий владельца информации. Данная аналогия позволяет распространить на электронное устройство требования о получении судебного ордера для производства обыска».

Также доказательства могут быть получены при осуществлении негласных действий.

Немаловажную роль при собирании доказательств играет электронное наблюдение (англ. electronic surveillance), которое представляет собой перехват проводных, электронных и устных сообщений. Данная процедура регулируется гл. 119 ч. 1 разд. 18 Свода законов США. Для осуществления перехвата сообщений необходимо судебное санкционирование (обращение в суд подаётся полицией при этом такое обращение должно быть подписано прокурором или помощником прокурора). Следует отметить, что электронное наблюдение по своим юридическим последствиям приравнено к обыску.

Стоит акцентировать внимание также на ещё одном интересном аспекте получения, в частности, электронных (цифровых) доказательств, если они находятся (хранятся) в иностранных юрисдикциях. Идея суверенитета предполагает, что государство не вправе осуществлять уголовно-процессуальную деятельность на территории иностранных государств. Однако США выработали методы для осуществления такой деятельности в иностранных государствах (вне рамок «классических» способов международного сотрудничества). Во-первых, проводятся специальные оперативно-розыскные мероприятия с применением инструментария спецслужб. Во-вторых, США требуют предоставления доказательств (например, данные с серверов) от государственных органов, а также коммерческих и некоммерческих организаций, подчинённых юрисдикции США (во многом здесь действует политико-экономическое давление). В обозначенном контексте непременно встаёт проблема места производства следственных действий.

Рассмотрев опыт США, касающийся собирания «электронных (цифровых) доказательств», можно обозначить следующие выводы:

1. «Электронные (цифровые) доказательства» не являются самостоятельным видом (источником) доказательств, поскольку в американском законодательстве отсутствует перечень видов (источников) доказательств.

2. В силу консервативности Конституции США нельзя говорить о появлении каких-либо новых действий для сбора «электронных (цифровых) доказательств». Однако наблюдается то, что «традиционные» действия (например, обыск) начинают применяться к электронным устройствам (прецеденты также имеют силу в случае обыска электронных устройств). При этом следует учитывать, что американское законодательство допускает проведение негласных мероприятий, в результате осуществления которых могут быть получены «электронные (цифровые) доказательства».

3. США, имея значительный политический и экономический потенциал, нарушая идею суверенитета, осуществляют сбор доказательств на территории других государств, проводя негласные мероприятия, а также запрашивая интересующую информацию у государственных органов или организаций, например, провайдеров серверов. Безусловно, такие действия трудно назвать допустимыми, поскольку они осуществляются вне рамок международного сотрудничества.

1.2. Англия

В Англии перечень доказательств (источников) не установлен законодательно. Собирание доказательств на предварительном расследовании осуществляется полицией. Деятельность полиции регламентирована Законом «Об уголовном процессе и расследованиях», Законом «О полиции и доказательствам по уголовным делам» (далее – «Закон о полиции и доказательствах»), Законом «О регулировании следственных полномочий» (далее – «Закон о следственных полномочиях») и др.

Постепенное перемещение доказательств в цифровую среду повлекло некоторые изменения в законодательстве, в отдельных исследованиях отмечается, что около 90% преступлений имеют «цифровой элемент». В ст. 19 Закона о полиции и доказательствах указывается, что констебль может потребовать, чтобы любая информация, которая хранится в какой-либо электронной форме и доступна в помещении, была представлена в читаемой (распознаваемой) форме, если у него есть разумные основания полагать, что: 1) это доказательство связано с преступлением, которое он расследует, или с любым другим преступлением; 2) информация была получена в результате совершения преступления; и это необходимо сделать (представить информацию в читаемой форме), чтобы предотвратить её сокрытие, потерю, подделку или уничтожение.

В рекомендациях Ассоциации старших офицеров полиции (англ. The Association of Chief Police Officers of England, Wales and Northern Ireland (ACPO)) по передовой практике в области цифровых доказательств (далее – «Рекомендации в области цифровых доказательств») сформулированы некоторые принципы собирания электронных (цифровых) доказательств:

1) никакие действия, предпринимаемые правоохранительными органами, лицами, работающими в этих органах, или их агентами, не должны повлечь изменения данных, на которые впоследствии можно будет полагаться в суде;

2) в обстоятельствах, когда лицо считает необходимым получить доступ к исходным данным, это лицо должно быть компетентно и должно быть в состоянии предоставить сведения, объясняющие уместность и последствия предпринятых действий;

3) должен быть создан и сохранён контрольный журнал или другая запись всех процедур, применяемых к цифровым доказательствам. Независимая третья сторона должна иметь возможность исследовать эти процедуры и достичь того же результата.

Несмотря на то, что названные выше принципы являются лишь рекомендациями, всё же их нарушение потенциально может повлечь последствия, предусмотренные в ст. 78 Закона о полиции и доказательствах, то есть суд может исключить доказательства, если с учётом всех обстоятельств посчитает, что использование таких доказательств окажет неблагоприятное воздействие на справедливость судебного разбирательства.

В Рекомендациях в области цифровых доказательств дана характеристика разнообразных источников «электронных (цифровых) доказательств» и иная информация, необходимая для фиксации доказательств. Также там приводится перечень электронных (цифровых) доказательств, однако он во многом он аналогичен тому, что был приведён выше в разделе про США.

Закон о следственных полномочиях предоставляет некоторым государственным органам право осуществлять перехват сообщений, однако для осуществления таких действий необходимо получить специальное разрешение.

Для производства действий, которые влекут вторжение в частную жизнь (обыск), необходимо получение судебного приказа. Так, в случае, когда полиция получает физический доступ к компьютеру или иному электронному устройству – судебный приказ необходим (это регламентировано во второй части Закона о полиции и доказательствах), однако судебный приказ не требуется (в данном случае необходимо будет получить специальное разрешение, например, у главного констебля) в случае удалённого доступа к электронному устройству (проведения негласных мероприятий).

Рассмотрев опыт Англии в части собирания электронных (цифровых) доказательств, следует обозначить следующие выводы:

1. «Электронные (цифровые) доказательства» не являются самостоятельным видом (источником) доказательств, поскольку в английском законодательстве отсутствует перечень видов (источников) доказательств.

2. Физический доступ к электронному устройству требует получения судебного приказа. При проведении негласных мероприятий в целях получения электронных (цифровых) доказательств судебный приказ получать не требуется, однако необходимо будет получить специальное разрешение.

1.3. ФРГ

В ФРГ основным источником уголовно-процессуального права является Уголовно-процессуальный кодекс (далее – УПК ФРГ), при этом стоит также учитывать, что источниками уголовно-процессуального права являются Конституция ФРГ и иные законы. Основные положения, которые регламентируют электронные (цифровые) доказательства (порядок собирания доказательств) содержатся в УПК ФРГ.

Из-за постепенной «цифровизации» общества в немецкой юридической науке стали заниматься осмыслением «электронных (цифровых) доказательств».

Конечно, в связи с открытым перечнем видов (источников) доказательств наибольший интерес представляют следственные действия, в результате которых получают электронные (цифровые) доказательства. Здесь же стоит указать, что в 2017 г. в УПК ФРГ были внесены поправки, которыми, в частности, добавлены новые следственные действия: онлайн-обыск и контроль телекоммуникаций.

Можно выделить следующие способы собирания «электронных (цифровых) доказательств»: 1) выемка и изъятие (§ 94 УПК ФРГ); 2) истребование (§ 95 УПК ФРГ); 3) машинное сопоставление с существующими данными (§ 98c УПК ФРГ); 4) контроль телекоммуникаций (§ 100a УПК ФРГ); 5) онлайн-обыск (§ 100b УПК ФРГ); 6) меры технического расследования в отношении мобильных устройств (§ 100i УПК ФРГ); 7) запрос данных абонента (§ 100j УПК ФРГ); 8) сбор данных об использовании телемедиаслужб (§ 100k УПК ФРГ); 9) запрос о предоставлении информации (§ 161, § 163 УПК ФРГ) и др.

Выемка и изъятие являются классическими способами собирания доказательств. Цифровая информация может быть предметом выемки, в частности, в качестве предмета выступают: полная копия цифровой информации, содержащаяся на физическом носителе, отдельный файл, файл журнала и любая иная информация. Получение доказательственной информации из Интернета или с электронных носителей информации, по существу, аналогично «классической» выемке бумажных документов.

Конституционный суд ФРГ допустил возможность выемки электронной переписки (например, сообщений в мессенджере), но при этом необходимо произвести извещение лица о том, что в отношении него осуществляется такое следственное действие (данное следственное действие является гласным).

В ФРГ допускается проведение негласных следственных действий, к которым, например, относятся: контроль телекоммуникаций; меры технического расследования в отношении мобильных устройств; онлайн-обыск и др. Рассмотрим более подробно онлайн-обыск.

Онлайн-обыск заключается в использовании технических средств для получения скрытого доступа к информационной системе в целях извлечения данных из этой системы (§ 100b УПК ФРГ). Д. Бродовски и М. Ян указывают, что с помощью онлайн-обыска «можно контролировать как классические информационно-технические системы (ноутбуки, серверы, смартфоны), так и смарт-гаджеты (телевизоры, цифровые помощники, умные часы)». В рамках данного следственного действия допустимо использование троянских вирусных программ, при помощи которых осуществляется сбор информации. Установка такого вируса осуществляется через публичные точки доступа или же через Интернет.

Отмечается, что «при успешном проведении онлайн-обыска следствием могут быть получены не только человекочитаемые данные, но и информация, не являющееся таковой, т.е. представляющая собой машинный или программный код. Особенно часто такая ситуация встречается при расследовании хакерских атак или нарушения авторских прав на программное обеспечение. Для придания таким сведениям доказательственного значения привлекается эксперт, допрашиваемый в судебном процессе».

При этом следует учитывать, что проведение негласных следственных действий создаёт угрозу обхода уголовно-процессуальных гарантий. Так, значительно снижается уровень гарантий прав личности, а данные, полученные в ходе осуществления негласных следственных действий, как правило, носят обвинительный характер (здесь стоит учитывать, что отбор необходимых данных осуществляется именно полицией, а не судом, этим и вызван их сугубо обвинительный характер).

В ФРГ актуальной проблемой является возможность получения электронных (цифровых) доказательств, находящихся в других государствах. Для получения соответствующих доказательств проводятся тайные оперативные мероприятия (например, онлайн-обыск), а также могут использоваться механизмы, выработанные на уровне Европейского Союза (например, Европейский ордер на производство следственных действий и т.п.).

Подводя итог рассмотрения опыта ФРГ в части собирания «электронных (цифровых) доказательств», можно обозначить следующие выводы:

1. «Электронные (цифровые) доказательства» не являются самостоятельным видом (источником) доказательств, поскольку в немецком законодательстве отсутствует исчерпывающий перечень видов (источников) доказательств.

2. В немецком законодательстве закреплены следственные действия, которые могут осуществляться для сбора «электронных (цифровых) доказательств». Некоторые из них осуществляются гласно (например, выемка), что может вызывать проблемы, связанные с утратой соответствующих доказательств. Негласные следственные действия хоть и позволяют эффективно собирать «электронные (цифровые) доказательства», но связаны с существенным посягательством на право на защиту.

3. Следует отметить, что ФРГ, также как и США, нарушая идею суверенитета, позволяет компетентным органам осуществлять сбор доказательств на территории других государств, проводя оперативно-розыскные мероприятия, а также запрашивая интересующую информацию у государственных органов или организаций.

Рассмотрев опыт США, Англии и ФРГ в части правовой регламентация и собирания «электронных (цифровых) доказательств», можно прийти к следующим выводам:

1. Ни в одной из рассмотренных юрисдикций «электронные (цифровые) доказательства» не выделяются в качестве самостоятельного вида (источника) доказательств. Отсутствие специального выделения «электронных (цифровых) доказательств» обусловлено неисчерпывающим перечнем видов (источников) доказательств.

2. Во всех рассмотренных юрисдикциях некоторые «традиционные» действия по собиранию доказательств (например, обыск) адаптируются для собирания «электронных (цифровых) доказательств». Также в рассмотренных юрисдикциях допускается проведение негласных мероприятий для собирания электронных (цифровых) доказательств, которые хоть и достаточно эффективны для сбора таких доказательств, однако проведение негласных мероприятий всегда связано с посягательством на право на защиту.

3. В ходе проведённого анализа установлено, что США и ФРГ осуществляют мероприятия по сбору доказательств за пределами собственной территории в обход процедур международного сотрудничества. Названные страны проводят либо негласные мероприятия по сбору доказательств, либо запрашивают необходимые доказательства у государственных органов и (или) организаций. Безусловно, такие действия сложно назвать допустимыми, поскольку они нарушают концепцию государственного суверенитета и могут поспособствовать обострению взаимоотношений с другими государствами.

§ 2. Искусственный интеллект

В настоящий момент в некоторых странах внедрены либо готовятся к внедрению системы ИИ, которые должны использоваться в рамках уголовного судопроизводства. На взгляд автора данной работы, необходимость внедрения систем ИИ во всех случаях требует этической оценки, а в случае практической реализации такие системы должны быть надлежащим образом введены в правовое поле.

Рассмотрим более подробно опыт правового регулирования систем ИИ на примере США, Китая, ФРГ.

2.1. США

США являются безусловным лидером в разработке систем ИИ, что и обусловило внедрение ИИ в правоохранительную деятельность и правосудие ещё десятилетие назад.

Системы ИИ внедряются в США в основном по направлениям: предсказание вероятности совершения рецидивов, предиктивное правосудие, прогнозирование мест с высоким риском совершения преступлений (для цели патрулирования местности полицией).

Модели предсказания вероятности рецидивов уже функционируют более чем в 20 штатах. По существу, модель предсказания рецидивов – это алгоритм, при помощи которого путём сравнения персональных характеристик подсудимого (пол, раса, возраст, образование, место жительства, судимости и т.д.) с персональными характеристиками осуждённых даётся вероятность повторного совершения преступления подсудимым. Презюмируется, что использование такого алгоритма позволяет судье более точно назначить наказание.

Отмечается, что около 62-68% осуждённых после освобождения из мест лишения свободы совершают повторные преступления, и именно такая негативная статистика вынуждает искать способы, позволяющие определить потенциального рецидивиста, чтобы оказать на него соответствующее превентивное воздействие.

Безусловно, использование моделей предсказания вероятности рецидивов вызывает достаточно громкие дискуссии как в среде профессионалов, так и в общественной массе. В частности, отмечается, что модели, которые должны быть менее предвзятыми, чем судья-человек, тем не менее могут выносить решения, подвергающие дискриминации представителей отдельных групп населения США (например, афроамериканцев или латиноамериканцев (т.н. феномен «расовой предвзятости» алгоритмов)). Здесь же следует отметит, что при проведении независимого анализа действительно была выявлена склонность модели к дискриминации по расовому признаку.

Модели предиктивного правосудия, как правило, представляют собой аналитические инструменты, например, рекомендуют наказание, которое судье следовало бы назначить (в таких моделях оценивается событие преступления, то есть, какое наказание назначалось за «аналогичные» преступления). Также указывается, что данные модели разработаны для цели ограничения субъективного фактора (например, судья может питать отвращение к лицу, находящемуся на скамье подсудимых, а машина эмоций лишена). Отмечается, что судьи могут быть слишком зависимы от таких алгоритмов, то есть судьи перестанут выражать собственное мнение и станут лишь посредниками между алгоритмом и подсудимым.

В рамках судебной системы США также важно учитывать, что использование предиктивных алгоритмов или алгоритмов предсказания совершения рецидивов могут противоречить прецедентам, например, в деле Bearden v. Georgia Верховный суд США указал, что государство не может использовать в качестве единственного оправдания тюремного заключения бедность или неспособность осужденного уплатить штраф и возместить ущерб (это можно интерпретировать и применительно к невозможности использования предиктивных алгоритмов, потому что «бедность», «неспособность уплатить штраф» и «неспособность возместить ущерб» являются собирательными категориями, то есть недопустимо судить о частном, обращаясь к общему). Здесь же следует отметить, что построение алгоритмов, учитывающих пол, расу и иные индивидуальные признаки, само по себе создаёт почву для дискриминации. Судья-человек не должен быть предвзятым и проявлять дискриминацию – это базис, на котором функционируют правопорядки большинства государств. Тогда почему алгоритм строится на оценке индивидуальных (физических и социальных) признаков? Представляется, что это недопустимо. Тем не менее активные намерения отказаться от использования ИИ в судебной системе США пока не прослеживаются.

Подводя итог вышесказанному, можно прийти к следующему выводу.

Алгоритмы ИИ внедрены в уголовное судопроизводство США, но несмотря на достаточно долгий опыт применения рассматриваемых технологий, до настоящего момента так и не удалось преодолеть недостатки, связанные с дискриминацией некоторых групп населения США. Достаточно серьёзной является и проблема независимости судебной власти, однако каких-либо убедительных вариантов решения данной проблемы в ходе проведённого исследования не установлено.

2.2. Китай

Китай также является лидером по внедрению ИИ в правосудие. В целом следует отметить, что Китай является страной, достаточно сильно «оцифровавшей» судебную систему. Совсем недавно был представлен «ИИ-прокурор», то есть алгоритм, который путём анализа огромного массива данных способен выдвигать подозреваемым обвинения. В этом контексте следует отметить, что китайские учёные также задаются вопросами относительно самостоятельности судей и справедливости выносимых ими актов (в случае учёта рекомендации ИИ).

В настоящий момент в Китае сформулированы следующие направления (принципы) применения ИИ:

1) вспомогательная роль ИИ;

2) широкое применение ИИ в информационно-аналитических системах для частных лиц;

3) применение ИИ для выработки правовых решений, за исключением итоговых решений о виновности;

4) использование ИИ в криминологическом прогнозировании и для помощи суду.

Из этих принципов усматривается желание использовать ИИ в качестве вспомогательного инструмента без намерения заменить человека.

Таким образом, Китай, так же как и США, внедряет ИИ в уголовное судопроизводство, а также использует его. По существу, проблематика использования ИИ аналогична той, что была рассмотрена при анализе американского опыта: независимость судей и справедливость приговоров, выносимых с учётом рекомендаций ИИ.

2.3. ФРГ

В ФРГ предпринимаются попытки по созданию моделей ИИ, пригодных для использования в правосудии.

Так, Кёльнским университетом и Институтом интегральных схем общества Фраунгофера разрабатывается проект «Smart Sentencing», в рамках которого планируется алгоритмическим образом анализировать уголовные дела с целью определения наказания (преимущественно денежного наказания) для подсудимого. Отмечается, что «уголовно-процессуальное законодательство ФРГ предусматривает строгую обязанность суда по указанию в приговоре всех логических и фактических предпосылок промежуточных и итоговых выводов, тексты немецких судебных актов отличаются высокой степенью конкретизации мнения судьи и указанием всех фактов, на основании которых им было постановлено соответствующее решение. Такой высокий уровень юридической техники – идеальный материал для обучения ИИ».

Таким образом, системы ИИ на данный момент не внедрены в уголовное судопроизводство ФРГ. При этом ведётся разработка системы ИИ для определения наказания. Представляется, что проблематика, связанная с внедрением такой системы, является аналогичной той, что была рассмотрена ранее.

Подводя итог сказанному выше, следует отметить, что наиболее активное внедрение ИИ в правосудие отмечено в США и Китае. ИИ ввиду недостаточной прозрачности функционирования встречает неоднозначное отношение в среде как учёных, так и практиков. На данный момент ИИ является лишь аналитическим инструментом для судьи, однако отмечается, что даже такое применение ИИ может существенным образом повлиять на независимость судьи и справедливость правосудия.

§ 3. Видеотехнологии

Видеотехнологии в той или иной форме стали использоваться в уголовном процессе достаточно давно, однако пандемия COVID-19 наиболее серьёзно поспособствовала переводу судебных разбирательств в «удалённый» формат с применением видеотехнологий. Также стали появляться идеи о внедрении в уголовный процесс видеопротоколирования. Безусловно, названные тенденции требуют оценки, поскольку могут существенным образом затрагивать права участников уголовного судопроизводства. Здесь же следует упомянуть, что правовая регламентация видеотехнологий в уголовном судопроизводстве у многих стран достаточно неоднородная.

Рассмотрим опыт использования видеотехнологий в уголовном процессе на примере США, Англии, ФРГ, Швейцарии и Франции.

3.1. США

США являются одной из первых стран, непосредственно применивших видеотехнологии в уголовном судопроизводстве. Видео-конференц-связь в США получила название – «телеправосудие» (англ. telejustice).

На начальных этапах применение видео-конференц-связи было весьма «сужено», однако в дальнейшем данная технология стала применяться гораздо шире. Так, на ранних этапах видео-конференц-связь использовалась при допросах несовершеннолетних, а именно жертв сексуального насилия. На данный момент с применением видео-конференц-связи проводятся полноценные судебные разбирательства. Однако даже для проведения полноценного судебного разбирательства с применением видео-конференц-связи учитываются конкретные обстоятельства в взаимосвязи с основополагающими правами обвиняемого: право на личное присутствие в зале суда, право на перекрёстный допрос свидетелей обвинения, право на помощь адвоката.

Основные положения, регулирующие применение видео-конференц-связи, содержатся в Федеральных правилах уголовного процесса. Так, видео-конференц-связь может использоваться: при первоначальной явке обвиняемого в суд (правило 5 Федеральных правилах уголовного процесса); при взаимодействии магистрата и большого жюри (правило 6 Федеральных правилах уголовного процесса); при предъявлении обвинения (правило 10 Федеральных правилах уголовного процесса); в качестве альтернативы личной явке при аресте (правило 40 Федеральных правилах уголовного процесса); при проведении судебного разбирательства по делу о совершении правонарушения, если ответственность за такое деяние не превышает 1 года лишения свободы или ответственность предусмотрена в виде штрафа (или деяние наказывается лишением свободы на срок не более 1 года и штрафом) и при наличии письменного согласия подсудимого (правило 43 Федеральных правилах уголовного процесса). Во всех случаях применение видео-конференц-связи оставлено на усмотрение председательствующего судьи.

Также отмечается, что в США «разрешается предъявлять обвинение в случае, если задержанный подозреваемый может свободно и конфиденциально общаться со своим адвокатом. При этом решение об использовании системы видеоконференцсвязи принимает судья единолично и американское уголовно-процессуальное законодательство не наделяет обвиняемого правом отказаться от процедуры обвинения по видеоконференцсвязи».

В юридической среде ведутся активные дискуссии относительно допустимости использования систем видео-конференц-связи. Особо акцентируется внимание на то, что подсудимым в случае судебного разбирательства с использованием систем видео-конференц-связи, как правило, назначались более высокие суммы залога, следовательно, положение подсудимого в целом может быть поставлено под существенную угрозу (в этой же сфере выявлен и так называемый «эффект живости» (англ. viv_num_ness effect), то есть «живые» показания воспринимаются людьми гораздо лучше, чем «виртуальные»).

Важно отметить и то, что использование систем видео-конференц-связи может противоречить шестой поправке к Конституции США. Так, в деле United States v. Yates Апелляционный суд одиннадцатого округа США постановил, что получение показаний от свидетелей, которые находятся в Австралии, при помощи использования видео-конференц-связи нарушило положение о праве на очную ставку со свидетелями (право находиться в одной комнате и видеть друг друга «лицом к лицу»), которое содержится в шестой поправке к Конституции США. Однако здесь также следует указать, что другие штаты в целом не обязаны придерживаться решения данного суда. Решений Верховного суда США по проблематике использования видео-конференц-связи не было.

Пандемия COVID-19 оказала значительное влияние на американское судопроизводство. Так, многие судебные разбирательства (даже с участием присяжных заседателей) проводились в формате веб-конференций с использованием различных приложений, например, Zoom. В настоящее время некоторые судебные разбирательства также проводятся с применением веб-конференций, однако это больше характерно для гражданских дел, но несложные уголовные дела тоже могут быть рассмотрены удалённо.

Ведение видеозаписей (видеопротоколирования) судебных заседаний в США возможно, однако такой вопрос в конечном счёте решается на уровне отдельного штата (например, видеопротоколирование допускается в Аризоне).

3.2. Англия

В Англии применение видео-конференц-связи в экспериментальном режиме было запущено в 1999 г. для обеспечения участия лиц, содержащихся под стражей, в судебных разбирательствах.

На данный момент использование видео-конференц-связи регламентировано в Законе «О полиции и преступности» и в Законе «Об уголовном судопроизводстве». Следует отметить, что существенная часть норм, касающихся использования видео-конференц-связи, была создана в период пандемии COVID-19.

Согласно ст. 74 Закона «О полиции и преступности» использование видео-конференц-связи допускается при решении вопроса о продлении срока содержания под стражей. При этом должна учитываться целесообразность использования видео-конференц-связи, а арестованное лицо должно получить консультацию адвоката относительно использования видео-конференц-связи и дать своё согласие. Аналогичные правила распространяются и на выдачу магистратом ордера на дальнейшее заключение под стражу.

В ст. 51 Закона «Об уголовном судопроизводстве» указывается, что суд может разрешить лицу принять участие в судебном разбирательстве посредством прямой аудиосвязи или прямой видеосвязи. При этом также должно учитываться мнение лица и интересы правосудия. В ст. 52 Закона «Об уголовном судопроизводстве» обозначено, что участие по видео-конференц-связи может касаться как всей процедуры в целом, так и отдельных её частей (например, дача показаний).

По существу, сеанс видео-конференц-связи может быть организован из любого места, но в любом случае требуется соответствующее указание суда. Отмечается, что «в целях всестороннего применения видеоконференцсвязи в уголовном процессе в Великобритании более 50 госпиталей оборудованы подобной системой для обеспечения дачи показаний больными и инвалидами. Подобными системами оборудуются полицейские участки и адвокатские конторы».

Немаловажным является и то, что по делам о сексуальном насилии или с участием несовершеннолетних потерпевших применение видео-конференц-связи является обязательным.

Широкомасштабное внедрение веб-конференций в судопроизводство Великобритании связано с пандемией COVID-19. Так, видеосвязь в судебных заседаниях может осуществляться с применением программы Skype for Business или иного программного обеспечения (работы над улучшением веб-конференций активно ведутся и в настоящее время).

В целом следует отметить, что как для США, так и для Великобритании вопрос о применении веб-конференций в рамках судебного разбирательства решается исключительно судом, и в целом взаимодействие суда и участников при помощи веб-конференций могло осуществляться в названных странах и до пандемии COVID-19.

Видеозапись судебных заседаний в Великобритании ведётся в процессах Верховного суда. Однако на данный момент видеопротоколирование как альтернатива «классическому» протоколу отсутствует.

3.3. ФРГ

В ФРГ возможность использования видео-конференц-связи предусмотрена в § 58b, § 118a, § 168e, § 233, § 247a, § 463e УПК ФРГ.

В § 58b УПК ФРГ указывается, что допрос свидетеля может быть произведен удалённо, но при условии аудиовизуальной передачи допроса. Аналогичные положения содержит и § 118a УПК ФРГ, где говорится об обеспечении участия обвиняемого в заседании судьи над дознанием.

В § 168e УПК ФРГ говорится про допрос свидетеля (на стадии предварительного расследования) с использованием видео-конференц-связи, если «существует обоснованное подозрение, что допрос при личном присутствии иных лиц может угрожать благополучию свидетеля».

Согласно § 233 УПК ФРГ предусмотрена возможность допроса подсудимого с применением видео-конференц-связи в случае освобождения его от обязанности участия в основном судебном разбирательстве, если «в результате судебного разбирательства ожидается назначение наказания в виде лишения свободы на срок менее 6 месяцев, либо взыскания денежного штрафа в размере до 180 дневных ставок, либо предупреждения, запрета управления транспортным средством или конфискации», и подсудимый подал ходатайство об освобождении от участия в судебном разбирательстве.

В соответствии с § 247a УПК ФРГ возможен допрос свидетеля (на стадии судебного разбирательства) с применением видео-конференц-связи при наличии «серьезной и вероятной угрозы духовному, душевному или физическому состоянию свидетеля».

Согласно § 463e УПК ФРГ возможен допрос осуждённого с применением видео-конференц-связи по вопросам, связанным с исполнением наказания.

Также следует отметить, что в силу § 136 УПК ФРГ допрос обвиняемого (как на досудебных стадиях, так и на судебных стадиях) может быть проведён с использованием средств видеофиксации «особенно если запись может помочь зафиксировать физические или умственные недостатки обвиняемого для целей последующего производства или освобождения от наказания».

Говоря о возможности применения систем видео-конференц-связи в уголовном процессе ФРГ, следует отметить, что проведение полноценного судебного разбирательства в удалённом формате на данный момент невозможно.

3.4. Швейцария

Законодательство Швейцарии предусматривает возможность использования видео-конференц-связи для проведения допроса, если допрашиваемый не может явиться или его явка будет связана с большими затратами. А.А. Трефилов указывает: «Допрос с использованием видеоконференцсвязи предполагает наличие звука и изображения (таким образом, установлены минимальные стандарты качества видеоконференцсвязи; иначе производство следственного действия может быть затруднено, что приведет к нарушению непосредственности уголовного судопроизводства)». Также он отмечает, что «при допросе с использованием видеоконференцсвязи устное заявление допрашиваемого лица заменяет принятие протокола к сведению, его подписание и скрепление».

3.5. Франция

Во Франции применение видео-конференц-связи возможно, например, для проведения допроса. Крайне интересной в контексте рассматриваемой темы представляется ситуация с правительственными ордонансами, изданными в период пандемии COVID-19, руководствуясь которыми суды могли рассматривать дела с применением видео-конференц-связи без получения согласия сторон. Так, правительственный ордонанс от 25 марта 2020 г. № 2020-303 предоставил судам возможность использования видео-конференц-связи по всем делам, за исключением дел о самых опасных преступлениях. Правительственный ордонанс от 18 ноября 2020 г. № 2020-1401 разрешил применение видео-конференц-связи и в делах о самых опасных преступлениях. В дальнейшем оба эти ордонанса были отменены Государственным советом и Конституционным советом. Позиция обозначенных государственных органов базировалась на том, что применение видео-конференц-связи нарушает основные уголовно-процессуальные гарантии (право на защиту и на справедливое судебное разбирательство).

Также во Франции возможно ведение видеозаписи судебного заседания по инициативе суда, и доступ к таким материалам имеет только суд. Таким образом, видеопротоколирование как единственная форма фиксации судебного заседания отсутствует.

Подводя итог сказанному выше, следует указать, что видеотехнологии имеют достаточно широкое распространение в иностранных юрисдикциях. В каких-то странах возможно проведение полноценного судебного разбирательства с применением видеотехнологий (например, США и Великобритания), но некоторые страны (например, ФРГ и Франция) подходят к возможности полноценного судебного разбирательства в «удалённом» режиме с большой осторожностью. Дополнительно следует указать, что технологии видео-конференц-связи используются также в Венгрии, Нидерландах, Бельгии, Италии, Ирландии, Австралии. Технология веб-конференций используется в Японии, Сингапуре, Норвегии, Швейцарии. Видеопротоколирование не получило широкого распространения в иностранных юрисдикциях и может применяться лишь в некоторых штатах США.

§ 4. «Электронное уголовное дело»

В связи с развитием Интернет-технологий появились идеи о переносе материалов уголовного дела в электронный формат. Конечно, «электронное уголовное дело» способно существенным образом повлиять на права и гарантии участников уголовного судопроизводства, а потому необходимо обратить внимание на опыт зарубежных стран.

Рассмотрим опыт США, Англии и ФРГ более подробно.

4.1. США

В США с 1997 г. активно делаются шаги по внедрению электронного документооборота с конечным созданием «электронного уголовного дела». Разработаны разнообразные регламенты по электронному документообороту (как на федеральном уровне, так и на уровне штатов). Участники уголовного судопроизводства могут подать документы в суд в электронном виде при помощи использования специальной системы.

Отмечается, что «в идеале разработанная система электронного документооборота в судопроизводстве должна размещать все документы полностью в электронном виде от лица, создавшего документ. Система должна не только содержать файлы документов с доказательственной информацией, но и охватывать внутренние документы суда, ссылки на автоматизированные банки данных судебной, финансовой, криминальной информации, даже на тексты прецедентного права, статутов и других юридических сведений, которые доступны через Интернет».

На данный момент в США функционирует несколько систем, развивающих концепцию электронного уголовного дела. Система PACER (англ. Public Access to Court Electronic Records) позволяет пользователям получать доступ к делам федеральных судов США. Система CM/ECF (англ. Case Management / Electronic Case Files) позволяет судам вести производство в электронном виде, а стороны, воспользовавшись данной системой, могут подать документы в суд.

Таким образом, США воплощают концепцию «электронного уголовного дела» без какого-либо учёта возможных негативных последствий реализации рассматриваемой концепции.

4.2. Англия

В Англии в некоторых регионах функционирует система «Common Platform», в которую можно загружать процессуальные документы (стороны могут взаимодействовать как с судом, так и между собой). В качестве положительных черт данной системы называют: централизацию и рационализацию судебных процессов; сокращение объёма «физических» носителей. В то же время с введением названной системы в промышленную эксплуатацию связаны и критические инциденты, подорвавшие доверие к правосудию. В частности, не отправлялись важные уведомления, а лицам, за местоположением которых должно было быть обеспечено наблюдение, не были выданы электронные метки мониторинга.

Таким образом, в Англии реализация концепции «электронного уголовного дела» хоть и была сопряжена с некоторыми плюсами (централизация и рационализация судебных процессов, а также сокращение объёма «физических» носителей), но по мере реализации были выявлены и технические проблемы, которые негативным образом повлияли на ход уголовного судопроизводства (не отправлялись важные судебные уведомления).

4.3. ФРГ

В ФРГ также активно развивается концепция электронного досье («электронного уголовного дела»). Отмечается, что электронное досье «представляет собой форму систематизации и аккумуляции вынесенных в электронной форме правовых актов по уголовному делу, поданных ходатайств, собранных или представ-ленных в цифровой форме доказательств». Так, ещё в 2017 г. в уголовно-процессуальное законодательство были внесены поправки с целью внедрения электронного документооборота. Центральная идея внедрения электронного документооборота – создание системы обмена цифровой информацией между участниками уголовно-процессуальной деятельности (суд, стороны, органы, ведущие расследование и т.д.), и с этой целью, в частности, был создан сервис «DE-MAIL». Отмечается, что «в случае, если уголовное дело ведётся в электронном виде, обмен документами между государственными органами и судами (межведомственный обмен) должен осуществляться также электронно». В ФРГ принят Закон «Об электронном правительстве», которым запущен процесс цифровизации уголовных дел. Документы и доказательства, которые изначально не являются цифровыми, должны быть оцифрованы, подписаны электронной подписью и приобщены к электронному досье. Согласно § 32d УПК ФРГ адвокаты обязаны подавать письменные документы и приложения к ним в правоохранительные органы и суды в виде электронных документов. С материалами электронного досье можно ознакомиться посредством удалённого доступа.

Таким образом, в ФРГ концепция «электронного уголовного дела» реализуется, но при этом какие-либо существенные недостатки внедрения электронного уголовного дела отмечены не были.

Подводя итог сказанному выше, следует сделать вывод, что во всех рассмотренных юрисдикциях реализуется концепция «электронного уголовного дела». При этом в Англии, как уже было отмечено ранее, в ходе реализации «электронного уголовного дела» были выявлены проблемы, способные существенным образом повлиять на ход уголовного судопроизводства.

§ 5. Цифровые активы

Безусловно, бурное развитие рынка цифровых активов (по состоянию на апрель 2022 г. криптовалюты предположительно стоили около 2 трлн. долларов США) и достаточно часто встречающееся использование таких активов в преступной деятельности (например, правоохранительным органам США удалось конфисковать криптовалюту, полученную от незаконной деятельности в даркнете, на сумму 34 млн. долларов США) заставило ряд государств предпринять меры, которые направлены на их правовую регламентацию. При этом в разнообразных странах подходы к регламентации цифровых активов неодинаковы.

Рассмотрим подробнее опыт США, Англии, ФРГ, Китая.

5.1. США

В США криптовалюты введены в легальное поле, сделки с ними разрешены, как с виртуальной валютой. В 2013 г. агентство по борьбе с финансовыми инструментами объявило, что конвертация виртуальной валюты в фиатные деньги регулируется также, как конвертация фиатных денег между собой. Биткоин относится к «децентрализованным виртуальным валютам». Для целей федерального налогообложения биткоин рассматривается как имущество. Окружной суд США признал биткоины средством платежа. Оценка криптовалютам давалась в деле Wisconsin Central Ltd. v. United States Верховным судом США, который, по существу, также назвал биткоин и другие криптовалюты средствами платежа. В свою очередь, виртуальные токены по своему правовому статусу приравнены к ценным бумагам.

Ввиду правовой регламентации криптовалют и виртуальных токенов проблемы ареста и последующей конфискации названных активов в рамках уголовного процесса не возникает. Министерством юстиции США разработана программа конфискации активов, в силу которой конфискации подлежат любые активы, полученные или использованные в результате преступной деятельности. Одной из целей компенсации является восстановление имущественной сферы потерпевшего (потерпевших). Стоит отметить, что в 2022 г. Министерство юстиции США в рамках ФБР сформировало подразделение по добыче виртуальных активов, которое, в частности, должно заниматься конфискацией цифровых активов.

Виртуальное имущество в США не является имуществом или имущественным правом. Правовой статус такого цифрового актива не определён. В контексте виртуального имущества следует упомянуть достаточно известное дело Bragg v. Linden Research, https://madisonian.net/downloads/contracts/bragg.pdf (дата обращения: 30.12.2023).">Inc. Окружным судом США по восточному округу штата Пенсильвания установлено, что Марк Брэгг купил земельный участок в компьютерной игре «Second Life», воспользовавшись уязвимостью в компьютерном коде, и Linden Research, Inc., узнав о таком недобросовестном методе покупки, заблокировала аккаунт Марка Брэгга. При этом, по оценкам Марка Брэгга, всего в данной компьютерной игре он приобрёл имущество на сумму от 4 000 до 6 000 долларов США. Данный спор завершился заключением мирового соглашения, однако здесь стоит отметить, что сам по себе факт крупных денежных вложений в виртуальное имущество может свидетельствовать и о возможности таких вложений с целью отмывания денег и т.п.

Таким образом, в США возможно наложение ареста на криптовалюты и виртуальные токены, но при этом правовой статус виртуального имущества не определён, следовательно, на практике могут возникнуть проблемы с наложением ареста на такое имущество.

5.2. Англия

В Англии криптовалюты не регулируются и для целей налогообложения рассматриваются в качестве иностранной валюты. При этом следует отметить, что криптовалюта подпадает под определение собственности для целей Закона «О доходах от преступной деятельности». В практической плоскости допускается арест криптовалют и виртуальных токенов, включая NFT, например, в деле R v Teresko (Sergejs) [2018] Crim. L.R. 81 конфискованные биткоины были конвертированы в фунты стерлингов, а в деле Lavinia Deborah Osbourne v (1) Persons Unknown (2) Ozone Networks Inc. trading as Opensea [2022] ограничения были наложены на NFT. Отмечается необходимость в защите лиц, чьё виртуальное имущество было похищено, однако какой-либо правовой режим для виртуального имущества в Англии не определён.

Таким образом, в Англии, так же как и в США, возможно наложение ареста на криптовалюты и виртуальное имущество, однако в силу отсутствия определённости в части правого статуса виртуального имущества, могут возникнуть проблемы с наложением ареста на такое имущество.

5.3. ФРГ

В ФРГ использование криптовалют легализовано. Ещё в 2013 г. Министерство финансов ФРГ признало криптовалюту расчётной единицей (финансовым инструментом), а в 2020 г. в полном объёме вступили в силу положения Закона «О внесении изменений в Четвёртую директиву ЕС по борьбе с отмыванием денег», допускающие совершение банковских операций с криптовалютами. Согласно § 73 Уголовного кодекса ФРГ допускается конфискация имущества, полученного преступным путём, а в § 459h УПК ФРГ говорится о компенсации потерпевшему лицу (компенсация производится за счёт предмета, конфискованного в порядке, предусмотренном Уголовным кодексом ФРГ). Обозначенное регулирование не препятствует осуществлению конфискации криптовалюты, и в практической плоскости отмечены случаи конфискации с дальнейшей конвертацией в евро.

Таким образом, в ФРГ возможно наложение ареста на криптовалюту, однако правовой статус виртуальных токенов и виртуального имущества не определён, а потому наложение ареста на такие активы может оказаться затруднительным.

5.4. Китай

В Китае сделки с криптовалютами запрещены. При этом идёт активное противодействие преступной деятельности с использованием криптовалют, а потому отмечаются случаи конфискации криптовалют в рамках уголовно-процессуальной деятельности. Примечательна китайская судебная практика, относящаяся к защите виртуального имущества. Так, некоторые суды рассматривают виртуальное имущество непосредственно в качестве собственности, следовательно, распространяют на виртуальное имущество и соответствующий правовой режим. Защита виртуального имущества пока носит исключительно гражданско-правовой характер, однако это лишь подтверждает ценность такого имущества, а потому возможно переосмысление подхода к регламентации виртуального имущества и в уголовно-процессуальной плоскости.

Таким образом, правовой режим для криптовалюты, виртуальных токенов и виртуального имущества в Китае не определён, однако в рамках уголовного судопроизводства extra legem допускается наложение ареста для последующей конфискации.

Подводя итог рассмотрения опыта зарубежных стран в части правовой регламентации цифровых активов, а также возможности наложения ареста на них в рамках уголовного судопроизводства, следует сделать следующие выводы.

1. Правовой режим виртуальных токенов и криптовалюты определён в США и Англии, а потому на данные виды цифровых активов возможно наложение ареста в рамках уголовного судопроизводства. В ФРГ определён правовой режим только для криптовалют, а в Китае правовой режим не определён как для токенов, так и криптовалют (сделки с данными активами запрещены).

2. Ни одна из рассмотренных юрисдикций не определила правовой режим для виртуального имущества, следовательно, наложение на него ареста в рамках уголовного судопроизводства невозможно.

ГЛАВА 3. ПРОБЛЕМЫ «ЦИФРОВИЗАЦИИ» РОССИЙСКОГО УГОЛОВНОГО ПРОЦЕССА

§ 1. «Электронные (цифровые) доказательства» и доказывание

Специфика доказывания в российском уголовном процессе состоит в формализованном собирании доказательств, оценка доказательств базируется на теории свободной оценки доказательств. УПК РФ содержит закрытый перечень источников (видов) доказательств, что в теории способно привести к отставанию УПК РФ от современных достижений научно-технического прогресса. Следует также отметить и то, что в российском уголовном процессе собирание доказательств осуществляется исключительно способами, предусмотренными законом (наследие формальной теории), что также может способствовать указанному выше отставанию.

Согласно ч. 2 ст. 73 УПК РФ в качестве доказательств допускаются: показания подозреваемого, обвиняемого; показания потерпевшего, свидетеля; заключение и показания эксперта; заключение и показания специалиста; вещественные доказательства; протоколы следственных и судебных действий; иные документы. Таким образом, УПК РФ не содержит такой источник (вид) доказательств как «электронные (цифровые) доказательства».

Стремительное развитие технологий поспособствовало внесению изменений в УПК РФ с целью закрепления такой категории как «электронный носитель информации». По существу, законодатель внесением изменений хотел упорядочить деятельность по работе с электронными носителями информации. Существуют некоторые трудности в части отнесения тех или иных носителей информации к обозначенной категории, в частности, А.И. Зазулин отмечает: «Представляется, что использование в УПК РФ термина «электронный носитель информации» необоснованно сужает круг предметов, в отношении которых может быть осуществлено изъятие (при участии специалиста) и копирование компьютерной информации». Как правило, под электронным носителем информации понимается «материальный носитель, используемый для записи, хранения и воспроизведения информации, обрабатываемой с помощью средств вычислительной техники». В данном контексте важно указать, что недопустимо смешивать категории «электронные (цифровые) доказательства» и «электронный носитель информации», поскольку «электронные (цифровые) доказательства», как указывалось ранее, подразумевают не сами носители информации, а непосредственно электронную (цифровую) информацию (файлы).

Актуальной является проблема об отнесении электронных (цифровых) доказательств к «традиционным» видам (источникам) доказательств или, наоборот, о признании электронных (цифровых) доказательств особым видом (источником) доказательств (sui generis). В литературе отмечается: «С учетом того что для расследования преступления в большинстве случаев значение представляет информация, а не её носитель, распространенным в практической деятельности органов предварительного расследования получило признание вещественным доказательством носителя и содержащейся на нем информации (например, оптического диска с записанным на него видеофайлом)». Так, например, в Кассационном определении Второго кассационного суда общей юрисдикции отмечено: «Положенная судом в основу выводов переписка интернет-мессенджера «Ватсап» между М. и потерпевшим ФИО50 изъята у последнего в соответствии с требованиями УПК РФ, осмотрена следователем и признана в установленном порядке вещественным доказательством по делу, в связи с этим доводы осужденного о недопустимости этих доказательств являются несостоятельными». Также указывается, что электронные (цифровые) доказательства могут быть призваны иными документами. Например, в приговоре Зеленоградского районного суда г. Москвы обозначено: «Копии скриншотов переписки с продавцом товара на 4 листах о покупке видеокарты по объявлению …; скриншот отчета по операции о переводе денежных средств … чаты, выгруженные из мессенджера … Указанные документы признаны доказательствами и приобщены к уголовному делу в качестве иных документов».

В связи со сложившимся в практике отнесением электронных (цифровых) доказательств к названным источникам (видам) доказательств, некоторые авторы считают, что электронные (цифровые) доказательства не требуют какого-либо специфического правового регулирования, следовательно, регулируются как «традиционные» доказательства. Например, С.Г. Коновалов указывает: «Поскольку телефон … воспринимается не как предмет, а как место поиска, все результаты обыска должны оформляться как автономные источники доказательственной информации. Проще говоря, каждый значимый для дела электронный документ становится отдельным вещественным доказательством, а само устройство будет не более, чем их носителем». Однако такой позиции возражает, например, Д.А. Полицан, который отмечает: «Встречаются случаи, когда ценность, в контексте уголовно-процессуальных задач, электронные материалы могут иметь в качестве электронного аналога бумажного документа либо как некоторая запись, физически находящаяся вне досягаемости следственных органов или в неустановленном месте, однако факт ее наличия, а также некоторые характеристики достоверно известны и проверяемы при помощи средств вычислительной техники и связи. В этом случае возникает неопределенность в части отнесения электронных материалов к тому или иному виду доказательств, что делает актуальным вопрос о классификации материалов, представляемых в суде с применением приборов и средств вычислительной техники».

Исходя из сказанного выше, можно сделать вывод, что в российской науке уголовного процесса нет устоявшегося мнения на счёт отнесения электронных (цифровых) доказательств к «традиционным» источникам (видам) или же о признании таких доказательств sui generis.

По мнению автора данной работы, сам по себе факт существования информации в электронной (цифровой) форме не может подразумевать необходимость выделения электронных (цифровых) доказательств в самостоятельный источник (вид) доказательств, поскольку в любом случае электронная (цифровая) информация должна быть переведена в аналоговую форму, чтобы быть воспринятой человеческими органами чувств. Важными для расследования могут быть: текст компьютерной программы, промежуточный байт-код, содержимое базы данных и т.п., вряд ли электронные сигналы могут представлять гносеологическую ценность, поэтому кажется ошибочным указание Д.А. Полицана на электронные аналоги, которые находятся вне досягаемости правоохранительных органов, как на «специфические» электронные (цифровые) доказательства. На мой взгляд, верной является позиция С.Г. Коновалова об отнесении электронных (цифровых) доказательств к вещественным доказательствам. Это связано как с надлежащим следственным действием (обыск), так и с тем, что электронные (цифровые) доказательства, как правило, незаменимы.

Более актуальной проблемой для российского уголовного процесса, на взгляд автора, является собирание электронных (цифровых) доказательств, поскольку, как уже указывалось ранее, перечень следственных действий строго регламентирован в законе, что потенциально может препятствовать получению необходимых доказательств.

Начать следует с «традиционных» подходов, поскольку во взаимосвязи с современными технологиями здесь также возникают некоторые проблемы.

Основными приемами обращения с электронной (цифровой) информацией является изъятие носителей и (или) копирование информации. В ст. 164.1 УПК РФ регламентирован порядок изъятия электронных носителей информации и копирования с них информации при производстве следственных действий. В ч. 2 обозначенной статьи УПК РФ указывается, что «электронные носители информации изымаются в ходе производства следственных действий с участием специалиста». При этом некоторыми авторами ставится вопрос о целесообразности обязательного привлечения специалиста, поскольку обращение с современными вычислительными устройствами сильно упростилось, поэтому следовало бы предоставить больше дискреции следователю. Данный тезис выглядит вполне обоснованным даже в связи с ч. 3 рассматриваемой статьи, где указывается, что следователь вправе осуществить копирование информации (на необходимость участия специалиста акцент не делается).

При этом следует учитывать, что даже, казалось бы, примитивное копирование при определённых обстоятельствах способно привести к уничтожению данных. В связи со сказанным некоторые авторы также предлагают дополнить ч. 3 рассматриваемой статьи указанием на то, что следователь может по собственной инициативе привлечь специалиста для осуществления копирования информации. Последнее предложение вызывает сомнения, поскольку в силу ст. ст. 54, 164, 168 УПК РФ следователь и так вправе по собственной инициативе вызвать специалиста, и здесь лишь следует надеяться, что следователь будет достаточно внимателен при работе с электронной (цифровой) информацией и при сомнении в собственной компетенции прибегнет к помощи профессионала.

Определённые проблемы возникают и при применении «традиционных» следственных действий к разнообразным вычислительным устройствам. Так, получение данных вычислительных устройств (компьютеров, серверов, смартфонов и т.д.) в российской судебно-следственной практике осуществляется в основном путём выемки, осмотра (ст. ст. 176 - 178, 284, 287 УПК РФ), обыска (ст. 182 УПК РФ) или проведения судебной (компьютерно-технической) экспертизы (ст. 195 УПК РФ). В обозначенный перечень можно было бы также добавить следственные действия: наложение ареста на почтово-телеграфные отправления, их осмотр и выемка (ст. 185 УПК РФ); контроль и запись переговоров (ст. 186 УПК РФ); получение информации о соединениях между абонентами и (или) абонентскими устройствами (ст. 186.1 УПК РФ), однако применение названных следственных действий стало «стандартным» и на практике не демонстрирует каких-либо серьёзных проблем.

Осмотр во многом направлен на исследование внешних характеристик вычислительного устройства, а также, как отмечается в литературе, на изучение хранимой информации. Последнее вызывает неоднозначное отношение в юридической среде, поскольку изучение (поиск) хранимой на вычислительном устройстве (в памяти вычислительного устройства) информации характерно скорее для обыска, в частности, требуется осуществление активных действий, например, открытие файлов, обход блокировок и т.д. В контексте осуществления обыска возникают вопросы, связанные с конституционными правами, в частности, с правом на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну и на тайну переписки. При этом вопрос о необходимости судебного санкционирования данного следственного действия на практике так и не решён.

Выемка, в силу положений УПК РФ, также может быть применена для изъятия определённой информации из памяти вычислительного устройства, однако для осуществления данного следственного действия необходимо располагать данными о том, что искомая информация хранится в памяти конкретного вычислительного устройства, а потому вряд ли данное следственное действие может быть широко применимо. Здесь также нужно учитывать, что осуществление выемки может затрагивать конституционные права личности, а, следовательно, необходимо получить судебное решение, однако на практике необходимость судебного санкционирования не решена, в частности, Конституционный суд РФ уходит от оценки ситуаций, когда выемка проводилась без судебного решения.

Судебная (компьютерно-технической) экспертиза проводится для определения статуса исследуемого объекта как ЭВМ, обнаружения и изучения роли ЭВМ в расследуемом преступлении, а также для получения доступа к данным на электронных носителях, чтобы осуществить их исследование. Польза обозначенной экспертизы вполне очевидна, однако отмечается, что на практике она используется именно для цели извлечения данных без учёта самого экспертного заключения (как профессиональных ответов на поставленные вопросы), которое, по существу, превращается в вещественное доказательство. Безусловно, сложившийся подход трудно назвать правильным.

Рассмотрев применимые «традиционные» следственные действия во взаимосвязи с современными технологиями, следует акцентировать внимание на перспективных следственных действиях для получения электронных (цифровых) доказательствах.

В 2019 г. до общественности были доведены результаты расследования убийства старшего следователя по особо важным делам Евгении Шишкиной, которое было организовано, как считало следствие, при помощи использования даркнета. 17 ноября 2020 г. прошло судебное разбирательство в отношении предполагаемого исполнителя, которым являлся студент-первокурсник Санкт-Петербургского медико-социального института. По результатам судебного разбирательства был вынесен обвинительный new=0&text_number=1 (дата обращения: 30.12.2023).">приговор. Судом установлено, что предложение совершить убийство осужденный получил через другое лицо, которое, в свою очередь, имело доступ к информации о подготавливаемом преступлении через мессенджер «Telegram» и имело намерение выступить в качестве исполнителя, однако позже от своего намерения отказалось, в качестве вознаграждения предлагалось 2 биткоина (около 1 млн. руб. на момент совершения преступления). В приговоре суда отдельно отмечается, что при организации и совершения преступления использовались приемы конспирации, современные средства связи и электронная платежная система.

Приводимое выше дело интересно не столько способами, которые использовало следствие для обнаружения преступника (в данном деле использовались «традиционные» методы расследования), сколько тем, что непосредственный заказчик так и не был достоверно установлен (материалы уголовного дела были выделены в отношении него в отдельное производство в связи с его розыском), а также не были установлены способы приобретения огнестрельного оружия (вероятно, его можно было приобрести, воспользовавшись площадками даркнета). В целом следует отметить, что преступления, совершаемые с использованием даркнета, а также иных средств конспирации достаточно тяжело расследовать. Вероятно, в дальнейшем использование новейших средств конспирации будет только увеличиваться. Следует отметить, что даркнет может использоваться для:

1) распространения или поиска детской порнографии;

2) предложения киллерских услуг или заказа убийств;

3) предложения услуг по организации хакерских атак или заказа хакерских атак на вычислительную технику определённого лица или компании;

4) продажи или покупки данных банковских карт и иной личной информации;

5) продажи или покупки наркотических веществ.

Использование разнообразных способов маршрутизации, например, ПО «Tor» иногда способствует вовлечению в уголовное судопроизводство лиц, не имеющих какого-либо отношения к совершённому преступному деянию. Так, Дмитрий Богатов чуть не был привлечён к уголовной ответственности за деяния, которые он не совершал, но при этом сетевой трафик злоумышленника «проходил» через его вычислительное устройство, поскольку он являлся оператором выходного узла сети «Tor».

Вероятно, что «традиционных» следственных действий недостаточно для расследования преступлений, которые организуются при помощи использования современных технологий, в частности, даркнета. Восполнить обозначенный недостаток можно было бы, например, путём внедрения в отечественный уголовный процесс негласных следственных действий, однако в настоящий момент такой недостаток восполняет оперативно-розыскная деятельность. Недостатки внедрения негласных следственных действий подробно рассматриваются в монографии С.Г. Коновалова, здесь лишь следует обозначить следующие недостатки: снижение уровня гарантий прав личности, обвинительный характер полученных доказательств, сокрытие информации.

В контексте современных методов расследования непременно встаёт и проблематика трансформации сведений, полученных в результате осуществления оперативно-розыскной деятельности, непосредственно в доказательства. В силу ст. 1 Федерального закона от 12.08.1995 № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности» оперативно-розыскная деятельность может осуществляться негласно. При этом согласно ст. 89 УПК РФ «в процессе доказывания запрещается использование результатов оперативно-розыскной деятельности, если они не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам настоящим Кодексом». Безусловно, полученные негласным путём (и методами, не предусмотренными в УПК РФ) сведения не отвечают требованиям УПК РФ и ограничивают конституционные права граждан на тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений (например, в случае фильтрации сетевого трафика пользователя при помощи СОРМ). Таким образом, на основе полученных сведений необходимо будет сформировать доброкачественные уголовно-процессуальные доказательства.

Подводя итог сказанному выше, следует указать следующее.

При рассмотрении опыта зарубежных стран было отмечено, что электронные (цифровые) доказательства не выделаются там в качестве самостоятельного источника (вида) доказательств. Представляется, что соблюдение такого подхода вполне допустимо и в рамках уголовного процесса России. При этом, как уже было сказано ранее, следует относить электронные (цифровые) доказательства к вещественным.

Безусловно, проблематика, затронутая в данном параграфе, напрямую соотносится с назначением и некоторыми принципами уголовного процесса.

Так, проведение «традиционных» следственных действий для получения электронных (цифровых) доказательств хоть и эффективно, но содержит правовую неопределённость, поскольку, например, в настоящий момент не решён вопрос о необходимости судебного санкционирования обыска. В связи с этим возникают проблемы, связанные с нарушением конституционных прав граждан, в частности, права на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну и на тайну переписки. Здесь же следует говорить и о нарушении права на судебную защиту в уголовном процессе, поскольку отсутствует необходимый в силу закона судебный контроль, а также о нарушении принципа законности, поскольку обозначенная правовая неопределённость способствует неконтролируемому усмотрению должностного лица.

На взгляд автора данной работы, необходимо решить проблему судебного санкционирования указав, что для проведения обыска вычислительных устройств необходимо получить разрешение суда. Такое указание могло бы быть дано, например, в постановлении Пленума Верховного Суда РФ.

Также необходимо понимать, что внедрение разнообразных негласных следственных действий по «западному образцу» в уголовный процесс России непременно повлечёт нарушение предусмотренных в УПК РФ принципов и гарантий, которые уже были названы выше. Вероятно, положительный опыт (методологию) зарубежных стран следует учитывать при проведении разнообразных оперативно-розыскных мероприятий, а полученные в ходе проведения названных мероприятий «доказательства» непременно должны учитываться для формирования доброкачественных уголовно-процессуальных доказательств. Особо стоит акцентировать внимание на компенсаторных гарантиях, которые, например, применяются в ФРГ для сглаживания отрицательных черт негласных следственных действий. Так, негласные следственные действия санкционируются на строго определённый срок и допускаются в исключительных случаях и при наличии информации о совершении конкретных действий, а полученные в ходе совершения негласных следственных действий данные имеют ограниченный срок хранения и не могут быть использованы в других уголовных делах. При этом лицо, в отношении которого осуществлялись негласные следственные действия, должно быть уведомлено об их совершении по окончании тайного производства.

Представляется, что соблюдение данных выше рекомендаций поспособствует качественному достижению назначения уголовного процесса при работе с электронными (цифровыми) доказательствами.

§ 2. Искусственный интеллект

На данный момент в Российской Федерации технологии ИИ в правосудии (или в деятельности на досудебных стадиях уголовного процесса) непосредственно не применяются. Однако в целом принимаются акты, направленные на постепенное введение ИИ в правовое поле. Так, например, даётся определение ИИ: «Моделируемая (искусственно воспроизводимая) интеллектуальная деятельность мышления человека». Также приняты: Указ Президента РФ «О Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017 - 2030 годы»; Указ Президента РФ «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации»; Паспорт национального проекта «Национальная программа «Цифровая экономика Российской Федерации»; Концепция информационной политики судебной системы на 2020 - 2030 годы. Хотя в обозначенных актах прямо не говорится о внедрении ИИ в правосудие, однако там уделяется немаловажное внимание цифровизации правосудия. В целом, с учётом ведущихся дискуссий, можно говорить о том, что перспективы внедрения ИИ в правосудие всё же прослеживаются.

В научной литературе перспективы внедрения ИИ в уголовное судопроизводство оцениваются достаточно неоднозначно.

Так, Ю.А. Цветков считает, что на досудебных стадиях системы ИИ должны использоваться для поддержки принятия управленческих решений, он также пишет о том, что системы ИИ могут использоваться, например, для решения вопроса о возбуждении уголовного дела. При этом он приходит к выводу, что ИИ в любом случае не сможет заменить человека.

На более радикальных позициях стоит А.С. Александров, который, ругая косность теории, предлагает чуть ли не полностью цифровизировать досудебное производство, внедрив инструменты регистрации выстрелов, распознавания лиц, машинного собирания доказательств, а также он пишет о необходимости проведения расследования роботами, поскольку, по его мнению, профессия следователя поддаётся роботизации (да и вообще она уже морально устарела).

Л.В. Головко, со ссылками на М.С. Строговича и некоторым скептицизмом относительно современных достижений в части конструирования интеллектуальных систем, указывает на реинкарнацию теории формальных доказательств и пишет о недопустимости, по политическим соображениям, внедрения алгоритмов предсказательного правосудия.

Ю.А. Цветков, занимая более радикальную точку зрения, по сравнению с ранее упомянутой, и с некоторыми симпатиями относительно организации средневекового уголовного процесса, оппонирует обозначенной позиции Л.В. Головко и указывает, что «фундаментальная ошибка, допущенная М.С. Строговичем, а вслед за ним и Л.В. Головко, лежит не в процессуальной и даже не в технологической, а именно в этической плоскости. Управляемый алгоритмом, ИИ, в отличие от человека, не подвержен ни предрассудкам, ни эмоциям, ни инстинктам. Он принимает решения сугубо рационально, на основе такого объема информации, который не доступен никакой, даже самой уникальной человеческой памяти. Если нравственный идеал судьи - это беспристрастность, то ни один облаченный в мантию живой человек не достиг по этому критерию уровня ИИ».

Л.А. Воскобитова акцентирует внимание на достаточно высокую вероятность судебных и следственных ошибок в случае, если решения будет принимать алгоритм ИИ. Она также отмечает, что ИИ действует на «принципах предельного упрощения и формализации информации и однозначности вариантов решений».

Интересной также кажется позиция В.К. Андреева, В.А. Лаптева и С.Ю. Чучи, относительно применения ИИ в правосудии отмечают: «Оптимизация аналитической работы судьи и реализация принципа процессуальной экономии посредством передачи части его интеллектуальных функций машинному интеллекту позволит существенно сократить время рассмотрения дела и сделать достоверным ряд выводов суда, на основе которых выносится судебный акт». Эти же авторы указывают, что использование ИИ возможно в рамках делопроизводства и решения общих вопросов судебного разбирательства, а также для оценки доказательств и установления юридически значимых обстоятельств.

Приведённый анализ научных высказываний говорит о вполне реальной проблематике внедрения ИИ в уголовное судопроизводство.

Следует сразу отметить, что достаточно «громкие» позиции А.С. Александрова и Ю.А. Цветкова (в поздней работе) позволяют говорить о серьёзном «футуризме» авторов, поскольку, как уже подробно описывалось в первой главе, на данный момент технологии ИИ, позволяющие полностью заменить человека, отсутствуют, следовательно, заменить судью-человека на судью-ИИ в ближайшее время вряд ли удастся, если удастся вообще. Также хочется обратить внимание на утверждение Ю.А. Цветкова о непредвзятости ИИ, поскольку оно является неверным даже с технической точки зрения, так как алгоритм ИИ обучается на созданных человеком данных (например, на приговорах), то и при инициализации ответов алгоритм ИИ может допустить те же ошибки, что были допущены человеком, составившем приговор (проще говоря, ИИ не способен в качественном плане выйти за рамки тех данных, на которых он был ранее обучен).

Позиция Л.В. Головко имеет особый смысл в части констатации формализации (хотя в рамках построения нейронных сетей формализация явной не является) и в этической и политической плоскости. Аналогичного комментария, на взгляд автора, заслуживает и позиция Л.А. Воскобитовой.

Позиция В.К. Андреева, В.А. Лаптева и С.Ю. Чучи, по существу, также не лишена «футуризма», но содержит рациональное указание на возможность применения ИИ в рамках делопроизводства.

На взгляд автора данной работы, алгоритмы ИИ действительно могут быть применимы в рамках делопроизводства (например, могут использоваться для протоколирования хода судебного заседания, то есть, чтобы переводить звуковую информацию в текстовую), а также алгоритмы ИИ могут быть применимы и в рамках так называемого «предсказательного правосудия».

На концепции «предсказательного правосудия» следует остановиться более подробно, поскольку она имеет очевидное процессуальное содержание и перспективы практической реализации (например, в рамках уголовного судопроизводства такие системы могли бы использоваться для подборки судебной практики или для рекомендации наказания, которое следует назначить осуждённому). В контексте практической реализации следует, например, обозначить аналитическую систему «Сутяжник» компании «Гарант», которая помогает оценить сложившуюся практику, а также предсказать возможное решение по делу. Данная система является коммерческой разработкой, но вполне возможно, что в скорое время аналоги будут и у судов.

В целом возможность вынесения более «объективного» приговора судьёй с учётом рекомендации алгоритма ИИ кажется вполне перспективной. При этом П.В. Кондрашин указывает, что в любом случае недопустимо передавать функции принятия решений ИИ, поскольку это подрывало бы суть правосудия. В целом внедрение такой технологии необходимо проанализировать соотносительно с принципами: осуществление правосудия только судом; независимость судей; презумпция невиновности; обеспечение подозреваемому и обвиняемому права на защиту; свобода оценки доказательств.

Принцип осуществления правосудия только судом подразумевает, что исключительно суд разрешает основной вопрос (существо уголовного дела) и вопросы, связанные с ним, в рамках специальной процедуры. Правосудие должно отвечать требованиям законности, компетентности и беспристрастности (ст. 47, 119, 121, 123 Конституции РФ, ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах). Следует также отметить, что данный принцип связан с принципом независимости судей, предполагающим недопустимость навязывания судье принятия какого-либо решения или склонения к принятию решения. П.М. Давыдов относительно данного принципа указывает: «Принцип независимости судей обеспечивает вынесение правосудного приговора». В контексте использования ИИ здесь встаёт проблема того, что судья может стать лишь «марионеткой», призванной легализовать решение алгоритма. В таком случае решения, принимаемые ИИ вполне способны отражать, например, политическую волю, а не требования законодательства, хотя, конечно, такие решения будут прикрываться формальным соответствием закону. Таким образом, при полном подчинении судьи алгоритму трудно говорить о какой-либо независимости судей и об осуществлении правосудия только судом. На взгляд автора данной работы, такого подчинения трудно будет избежать, если это вообще возможно.

Презумпция невиновности подразумевает, что каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказан в рамках установленной законом процедуры. В случае использования алгоритмов ИИ данный принцип может быть поставлен под существенную угрозу, поскольку, как уже было сказано, исследуемые алгоритмы могут содержать нерепрезентативную выборку из-за чего будут страдать отдельные группы населения. Данный принцип ставится под угрозу и в случае, если для анализа алгоритму будут предоставлены исключительно данные, изобличающие обвиняемого (репрезентативность, которая крайне важна для алгоритмов ИИ, здесь отсутствует). На обозначенную проблематику обращала внимание в своём исследовании Е.С. Папышева, она приходит к выводу, что необходимо стремление к справедливости при организации систем ИИ, а также указывает, что нужно разрабатывать требования к уровню прозрачности, точности, достоверности функционирования ИИ. С данными выводами трудно не согласится, и стоит лишь ещё раз акцентировать внимание на то, что в зарубежных странах принимаются разнообразные рекомендации для разработчиков систем ИИ. Однако в целом проблема использования ИИ в правосудии является более глобальной, поскольку отсутствуют надёжные механизмы, которые позволили бы определить вероятность предвзятости алгоритма, то есть невозможно контролировать модель ИИ на все 100%, а потому создать хоть сколько бы то ни было прозрачную систему вряд ли удастся. Модель ИИ всегда будет т.н. «чёрным ящиком».

Право на защиту предполагает возможность защищать собственные права и свободы всеми способами, которые не запрещены законом. Данный принцип обеспечивает функцию защиты, которая направлена на опровержение обвинения или на его смягчение. Также этот принцип выражен в Международном пакте о гражданских и политических правах при перечислении прав обвиняемого следующим образом: «Защищать себя лично или через посредство выбранного им самим защитника; если он не имеет защитника, быть уведомленным об этом праве и иметь назначенного ему защитника в любом случае, когда интересы правосудия того требуют, безвозмездно для него в любом таком случае, когда у него нет достаточно средств для оплаты этого защитника». В случае применения алгоритмов ИИ возникают вопросы в части качественной реализации данного принципа, поскольку алгоритмы ИИ могут работать лишь, учитывая сугубо фактические обстоятельства (или индивидуальные черты личности), а потому доводы защиты могут быть не услышаны, то есть рекомендацию по назначению наказания ИИ может давать на основе обвинительного заключения, и в таком случае доводы со стороны защиты не будут учитываться алгоритмом ИИ.

Принцип свободы оценки доказательств состоит в том, что суд, присяжные заседатели, прокурор, следователь, дознаватель оценивают доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности имеющихся в деле доказательств, руководствуясь законом и совестью. При этом никакие доказательств не должны иметь заранее установленной силы. Свобода оценки доказательств не допускает произвола, поскольку названные выше органы и должностные лица должны исходить не только из своего внутреннего убеждения и совести, но и руководствоваться имеющейся в деле совокупностью доказательств и законом. При применении алгоритмов ИИ есть риск некоторой формализации процесса доказывания (хотя такой риск не всегда является явным особенно в случае с нейронными сетями, но он есть), поскольку алгоритм может обучиться таким образом (проблема репрезентативной выборки), что наибольшее «внимание» при принятии решения будет уделяться отдельным видам доказательств (например, собственному признанию).

Таким образом, внедрение технологий ИИ хоть и кажется перспективной новацией, однако, на взгляд автора данной работы, применение таких алгоритмов в суде возможно лишь в сугубо техническом направлении (например, можно использовать ИИ, как уже было сказано ранее, для переработки речи из звука в текст, чтобы составить протокол судебного заседания). Вряд ли в ближайшей перспективе удастся создать «прозрачный» и справедливый алгоритм ИИ. На мой взгляд, эти алгоритмы всегда будут содержать элемент предвзятости, а потому они ставят под угрозу назначение уголовного процесса, а также его важнейшие принципы, речь о которых шла выше. Здесь же следует отметить, что в настоящий момент не рекомендуется внедрять предиктивные модели ИИ в правосудие, поскольку они с большой вероятностью будут предвзятыми и непрозрачными, а судьи могут зависеть от рекомендаций ИИ.

§ 3. Видеотехнологии

Внедрение видеотехнологий в уголовный процесс Российской Федерации идёт достаточно оживлёнными темпами, пожалуй, исходя из проведённого во второй главе анализа, можно утверждать, что Россия даже опережает здесь страны Европы, однако нужно ли такое опережение?

История применения видеотехнологий (видео-конференц-связи) в уголовном процессе России начинается с 1990-х годов. В это время принимались разнообразные акты, направленные на регламентацию применения видеотехнологий, а в 1999 г. Челябинский областной суд впервые на территории России использовал видео-конференц-связь при рассмотрении кассационной жалобы.

Пожалуй, наиболее серьёзным шагом к применению видео-конференц-связи становится принятие норм, регламентирующих апелляционное производство. Так, в ст. 389.12 было внесено положение, что «осужденному, содержащемуся под стражей и заявившему о своем желании присутствовать при рассмотрении апелляционных жалобы, представления, по решению суда обеспечивается право участвовать в судебном заседании непосредственно либо путем использования систем видеоконференц-связи». Также в ст. 389.13 указывалось, что суд вправе исследовать доказательства с использованием видео-конференц-связи.

В дальнейшем в УПК РФ были внесены поправки, которые регламентировали возможность суда допрашивать свидетелей и потерпевших с использование видео-конференц-связи.

Следующий шаг по внедрению видеотехнологий был во многом детерминирован пандемией COVID-19, поскольку именно в период пандемии судам было contra legem разрешено решать вопрос об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу с использованием систем видео-конференц-связи. При этом следует особо акцентировать внимание на то, что на начальном этапе пандемии уголовные дела не предлагалось рассматривать удалённо, однако позже от этого отказались. Изначально поправки касались АПК, ГПК и КАС РФ, и В.В. Момотов отмечал, что внедрение видео-конференц-связи в уголовный процесс может повлечь существенное нарушение прав участников уголовного судопроизводства, в частности, будет нарушаться взаимодействие между подсудимым и его адвокатом. Таким образом, были основания полагать, что широкомасштабное внедрение видеотехнологий не затронет УПК РФ.

Наконец, апогей внедрения видеотехнологий был достигнут принятием Федерального закона от 30.12.2021 № 501-ФЗ и Федерального закона от 29.12.2022 № 610-ФЗ. Первый из названных законов предоставил возможность следователю или дознавателю производить такие следственные действия как допрос, очная ставка, опознание путём использования систем видео-конференц-связи. Второй закон допустил участие подсудимого в судебном заседании с использованием систем видео-конференц-связи (по ходатайству подсудимого или по ходатайству стороны или инициативе суда в случае, если есть обстоятельства, исключающие возможность непосредственного участия подсудимого). При этом по уголовным делам о тяжких и особо тяжких преступлениях суд (в целях обеспечения безопасности участников уголовного судопроизводства) по ходатайству любой из сторон вправе принять решение об участии подсудимого, содержащегося под стражей, с использованием систем видео-конференц-связи. Интересной особенность рассматриваемой новеллы является то, что использование систем видео-конференц-связи при рассмотрении уголовного дела с участием присяжных заседателей не допускается.

Отношение к технологии видео-конференц-связи и, в частности, к недавним новеллам в юридической среде неоднозначное.

Так, Н.Н. Гаас считает, что применение видео-конференц-связи на досудебных стадиях отвечает не только принципам уголовного процесса, но и международным стандартам, а также он констатирует, что применять видео-конференц-связь следует для проведения таких следственных действий как допрос, очная ставка, предъявление для опознания, освидетельствование (в отдельных случаях).

С.А. Краснопевцев отмечает, что внедрение видео-конференц-связи обеспечивает результативность и повышает качество уголовного судопроизводства, позволяет соблюдать разумные сроки и применять новые методы сбора и закрепления доказательств.

О.А. Зайцев с учётом зарубежного опыта указывает, что российскому уголовному процессу необходима цифровая трансформация, и во многом он положительно относится к внедрению видео-конференц-связи, а также он отмечает, что в определённых случаях (например, когда лицо находится в медицинском учреждении) следует прибегать к системам, обеспечивающим веб-конференцию, например, использовать «Zoom», «Skype».

В.И. Руднев считает, что «ВКС допустимо рассматривать в качестве средства, обеспечивающего доступ к правосудию и потерпевшим, согласно положениям ст. 52 Конституции РФ, поскольку лица, задействованные в использовании ВКС, могут слышать и видеть на экранах все происходящее с ними как с участниками судопроизводства». Также он отмечает, что в УПК РФ не дано определение понятию «видео-конференц-связь» в соответствии с его сущностью и назначением, а потому необходимо дополнить УПК РФ соответствующими положениями.

М.А. Юркевич, проводя анализ юридической литературы, посвящённой использованию видео-конференц-связи, указывает на следующие положительные аспекты применения видео-конференц-связи:

1) позволяет получить доступ к правосудию в тех случаях, когда субъекты по каким-либо причинам не могут лично принять участие в судебном разбирательстве;

2) способствует сокращению процессуальных издержек (например, расходов, связанных с явкой к месту совершения процессуальных действий);

3) способствует соблюдению разумного срока уголовного судопроизводства (например, более быстрое рассмотрение кассационных и надзорных жалоб);

4) обеспечивает безопасность участников уголовного процесса. Здесь же отмечается, что достигается наибольшая достоверность показаний, поскольку лицо, которое их даёт, не испытывает давление, оказываемое при личном присутствии;

5) позволяет реализовать право на предоставление доказательств (например, потерпевший и свидетель не всегда способны явиться для дачи показаний, поскольку проживают в удалённом регионе);

6) способствует осуществлению международного сотрудничества (например, при решении вопроса о признании и принудительном исполнении приговора).

Что касается недостатков использования видео-конференц-связи, то, например, Е.П. Шевырталов, Р.А. Дерюгин акцентируют внимание на то, что не всегда возможно использование обозначенной технологии в случае проведения следственных действий (например, очной ставки) в месте нахождения лица, в отношении которого они непосредственно проводятся, а также они указывают на существенное усложнение организации следственного действия (например, необходимо подобрать технику и обеспечить надлежащее качество связи).

Л.В. Головко, с учётом опыта Франции, отмечает, что реальное и виртуальное не равноценно, а потому никакая уголовно-процессуальная гарантия не может быть заменена какой-либо технологией, и, в связи с этим, он считает, что государство обязано обеспечить физический доступ в суд. Также он отмечает, что дистанция меняет само поведение человека и его восприятие (здесь же можно вспомнить про упомянутый ранее «эффект живости», то есть эмоциональное влияние присутствия другого человека).

М.А. Юркевич указывает, что при применении видео-конференц-связи трудно установить психологический контакт и нормальную коммуникацию между участниками уголовного судопроизводства, и особо отмечает, что участники уголовного судопроизводства с разнообразными дефектами речи, слуха и т.п. могут столкнуться с проблемами доведения или восприятия информации. Также, с учётом исследованной литературы, она акцентирует внимание на следующие недостатки:

1) имеется риск возникновения технических проблем. Например, плохое качество звука или картинки могут потребовать сделать перерыв для устранения недостатков или вовсе потребуется осуществить повторение процессуального действия. Из-за этого, безусловно, судебное разбирательство будет затягиваться;

2) не исключается нарушение прав участников уголовного судопроизводства, например, может быть нарушено право на защиту, когда подсудимый не сможет общаться со своим защитником конфиденциально;

3) высока вероятность увеличения сроков рассмотрения уголовных дел из-за неравномерной оснащённости судов и следственных изоляторов необходимым оборудованием (могут образовываться очереди из лиц, содержащихся в изоляторе, в случае оборудования необходимой техникой малого числа комнат).

Рассмотрев основные подходы учёных-юристов к вопросу об использовании видео-конференц-связи (регламентации применения в УПК РФ), следует сделать вывод, что однозначное отношение к данной технологии не сложилось.

На взгляд автора настоящей работы, доводы «pro» и «contra» относительно видео-конференц-связи во многом сбалансированы. Действительно, с одной стороны, доступ в суд при использовании видео-конференц-связи может быть обеспечен для лиц, проживающих в отдалённом регионе, с другой стороны, «удалённый сеанс» может быть использован, например, как средство давления со стороны администрации следственного изолятора.

Достаточно неоднозначны как с правовой, так и с организационной стороны нововведения в УПК РФ.

Так, не ясно как будет проходить взаимодействие с защитником в случае проведения следственных действий с использованием видео-конференц-связи, а потому может быть нарушено право на защиту, которое подразумевает, в частности, возможность обвиняемого пользоваться помощью профессионального защитника. Возможны проблемы и с техническим оснащением, например, прерывание трансляции из-за плохого качества связи может потребовать повторного проведения следственного действия, что может нарушить разумный срок уголовного судопроизводства.

Положения ст. 241.1 УПК РФ, предоставляющие суду по собственной инициативе или по ходатайству любой из сторон возможность провести судебное разбирательство с «удалённым» участием подсудимого, на взгляд автора, являются явным нарушением права на участие в судебном разбирательстве. Также данные положения ставят под сомнение принципы: непосредственности исследования доказательств (личное восприятие показаний ухудшается); уважения чести и достоинства личности (как уже было отмечено ранее, администрация следственного изолятора может быть заинтересована в «удалённом» участии подсудимого, например, в случае жестокого или унижающего человеческое достоинство обращения); обеспечения подозреваемому и обвиняемому права на защиту (здесь остаётся открытым вопрос в части взаимодействия защитника и подсудимого, а также возможности их конфиденциального общения).

Для того чтобы нивелировать обозначенные выше недостатки законодателю следовало бы предусмотреть в УПК РФ исключительные случаи, когда допускается использование видео-конференц-связи (например, нахождение лица за границей). И здесь же следует согласиться с Л.В. Головко, который говорит о «необходимости корректировки соответствующих законодательных положений в сторону признания за обвиняемым безусловного права на физическое (реальное) участие в судебном разбирательстве по своему делу не только в суде присяжных, но и в любом ином уголовном суде».

Возможность использования веб-конференций нормативно не определена, однако на практике к использованию данной технологии прибегают. Так, «при расследовании уголовного дела по ч. 1 ст. 222 и ч. 1 ст. 226 УК РФ возникла необходимость проведения очной ставки с применением ВКС, так как потерпевший уехал в другую страну на длительное время; очная ставка была проведена при помощи видеосвязи в WhatsApp».

По существу, то, что было ранее сказано в отношении видео-конференц-связи справедливо и применительно к веб-конференциям. Однако здесь же стоит отметить, что из-за отсутствия необходимости находиться в здании суда или иного государственного органа при организации веб-конференции есть риск того, что участник уголовного судопроизводства будет прибегать к недобросовестным действиям, например, использовать «deepfake» и тогда допрашивать будут не обвиняемого, а, например, его защитника.

Обязанность видеопротоколирования в ходе судебного заседания на нормативном уровне не закреплена.

Конституционный Суд РФ в одной из своих позиций указал: «В современных условиях объективность фиксации судебного разбирательства может быть обеспечена посредством аудио-, видеозаписи, имеющей важное значение и для оценки корректности замечаний на письменный протокол судебного заседания. В связи с этим Конституционный Суд Российской Федерации обращает внимание на необходимость скорейшего внедрения такой фиксации хода и результатов судебного заседания во всех судах».

М.А. Юркевич отмечает, что видеопротоколирование могло бы позволить обеспечить достоверность в изложении хода и результатов судебного разбирательства, а также в дальнейшем видеопротокол может быть использован при проверке в вышестоящей инстанции.

Представляется, что ведение видеопротоколирования не окажет негативного влияния на принципы уголовного процесса или на участников. На взгляд автора, данная технология вполне может быть использована для получения данных, отражающих более объективный, по сравнению с письменным протоколом (при этом письменный протокол также должен составляться), ход судебного разбирательства. Однако здесь также возникает серьёзная проблема, связанная с ознакомлением с видеопротоколом, поскольку далеко не все лица имеют навыки обращения с программами или устройствами, предназначенными для воспроизведения видео, а также далеко не все государственные учреждения имеют необходимое оборудование. Представляется, что внедрение данной технологии возможно лишь в перспективе.

§ 4. «Электронное уголовное дело»

С 2016 г. в Российской Федерации в уголовный процесс постепенно внедряется электронный документооборот. Так, в ст. 393 УПК РФ закреплено положение, согласно которому исполнительный лист, копии приговора и некоторые иные процессуальные документы могут в электронном виде направляться в органы принудительного исполнения, а в ст. ст. 474, 474.1 УПК РФ говорится, что процессуальные документы могут быть выполнены электронным способом, а также они должны подписываться усиленной квалифицированной электронной подписью, если иное не установлено УПК РФ.

Следует также отметить, что значимые изменения в части использования электронных документов были внесены в УПК РФ Федеральным законом от 29.12.2022 № 610-ФЗ и Федеральным законом от 25.12.2023 № 672-ФЗ. Первый закон допустил подачу определённых процессуальных документов через «Единый портал государственных и муниципальных услуг (функций)», а также подписание некоторых документов простой электронной подписью. Второй закон регламентировал возможность подачи электронных документов в ходе досудебного производства. Также данный закон допустил, что «по ходатайству или с согласия обвиняемого, защитника или потерпевшего и при наличии технической возможности им может быть вручена копия обвинительного заключения».

Таким образом, на нормативном уровне прослеживается тенденция в сторону увеличения электронного документооборота, однако стоит отметить, что идея «электронного уголовного дела» в России на данный момент не воплощена. При этом необходимо акцентировать внимание, что «электронное дело» (преимущественно гражданские дела) реализовано и активно развивается в арбитражных судах, а также судах общей юрисдикции.

В Концепции информационной политики судебной системы на 2020 - 2030 годы особо отмечено: «Развитие цифровых и информационных технологий открывает новые возможности для работы с большим объемом информации. Оптимальным на сегодняшний день вариантом решения данного вопроса является ее облачное хранение на специальных серверах. Использование организациями, в том числе государственными таких облачных хранилищ, удовлетворяющих требования законодательства Российской Федерации по защите информации предоставляет ряд преимуществ по сравнению с традиционным хранением данных на материальных носителях или внутренних серверах». Аналогичные положения содержатся и в программе «Развитие судебной системы России на 2013 - 2024 годы».

Исходя из сказанного, следует сделать вывод, что на уровне судебной системы также отмечается необходимость создания систем для обработки и хранения данных (при этом модель «облака» кажется наиболее перспективной).

В юридической литературе мнения относительно воплощения идеи «электронного уголовного дела» достаточно дифференцированы.

О.В. Макарова отмечает, что при работе с бумажными документами существует риск их утраты (например, в случае пожара), при этом проблема утраты уголовных дел достаточно актуальна, например, в 2015 г. было утрачено около 270 тыс. дел. Она отмечает, что переход к «электронному уголовному делу» поспособствует большей оперативности (из-за сокращения бумажного документооборота) и прозрачности досудебного производства. Однако в данном контексте следует также указать, что и материалы уголовного дела в электронном формате могут быть утрачены, например, в случае сбоя в работе электрической сети.

Х.Х. Рамалданов указывает, что внедрение «электронного уголовного дела» позволит решить широкий спектр задач, в частности, сэкономит трудовые ресурсы за счёт облегчения труда, позволит быстро направлять материалы уголовного дела с соблюдением разумных сроков, а также искать необходимые документы и осуществлять ознакомление с ними.

Л.А. Воскобитова пишет, что подача и приём сообщений в электронной форме (автоматизированная регистрация) позволит решить существенные проблемы стадии возбуждения уголовного дела: несвоевременную регистрации сообщения о преступлении; уклонение от принятия и регистрации сообщения о преступлении. Таким образом будет реализована ст. 52 Конституции РФ, следовательно, обеспечен доступ к правосудию. При этом здесь необходимо отметить, что не исключается вероятность того, что сотрудники правоохранительных органов могут разными способами попытаться убедить заявителя, когда тот явится для дачи объяснений, в отсутствии необходимости возбуждения уголовного дела, то есть, по существу, автоматизированная регистрация заявления о преступлении не является надёжным способом решения проблемы уклонения от принятия и регистрации сообщения о преступлении, поскольку уклониться всё же можно.

С.В. Зуев совершенно справедливо указывает на такой недостаток «электронного» дела как сложность в обеспечении информационной безопасности. Так, отсутствуют абсолютные гарантии того, что персональные данные участников уголовного судопроизводства не будут похищены. Также он отмечает, что имеются риски фальсификации материалов, поскольку данные в электронной форме могут быть легко изменены. К положительным чертам он относит удобство, мобильность, компактность и лёгкую управляемость «электронного уголовного дела», а также указывает на сокращение расходов на приобретение канцелярских товаров.

На взгляд автора данной работы, реализация «электронного уголовного дела» действительно в некоторой степени оптимизирует работу на досудебных и судебных стадиях уголовного процесса: в значительной степени может сократиться «бумажный» документооборот; ускорится поиск необходимых материалов и ознакомление с ними; при создании возможностей взаимодействия множества участников уголовного судопроизводства будет обеспечена прозрачность взаимодействия с соответствующими субъектами (например, факт подачи заявления будет зафиксирован в базе данных, следовательно, ссылаться на его неполучение будет затруднительно).

Таким образом, внедрение «электронного уголовного дела» позволит обеспечить реализацию следующих принципов: доступ к правосудию и право на обжалование процессуальных действий и решений.

При этом реализация «электронного уголовного дела» ставит под угрозу безопасность персональных данных (например, может быть организована хакерская атака с целью кражи данных, это также ставит под угрозу суверенитет государства) и может негативно повлиять на презумпцию невиновности, например, в случаях, когда происходит утечка обвинительных данных. Также есть риск нарушения принципа непосредственности в случае, если доказательства будут исследоваться с «экрана».

Подводя итог сказанному выше, следует сделать вывод, что идея «электронного уголовного дела» хоть и содержит положительные черты, однако негативные черты всё же преобладают, а потому от тотальной цифровизации уголовных дел, на взгляд автора данной работы, следует воздержаться.

§ 5. Цифровые активы

Правовой режим цифровых активов в российском законодательстве детально не определён.

Так, Федеральный закон от 02.08.2019 № 259-ФЗ и Федеральный закон от 31.07.2020 № 259-ФЗ в некоторой степени направлены на регламентацию специфических финансовых активов, однако во всех случаях эмиссии соответствующих активов необходимо соблюдать законодательство, регламентирующее деятельность на рынке ценных бумаг (в частности, Федеральный закон от 22.04.1996 № 39-ФЗ). Также для эмитентов цифровых активов в целом предусмотрен специфический правовой режим, например, оператор по выпуску цифровых активов должен быть включен в специальный реестр Центрального банка России и т.д.

С учётом сказанного выше, следует понимать, что в настоящий момент ряд зарубежных операторов не собираются заниматься легализацией своей деятельности в РФ (при этом международные информационные системы, как правило, децентрализованы и анонимны), однако при этом граждане РФ имеют свободный доступ к разнообразным цифровым активам (например, к биткойну). Здесь же важно отметить, что в обозначенных законах отсутствуют такие дефиниции как «криптовалюта» или «токен», а потому могут иметься трудности в распространении действия соответствующих законов на названные цифровые активы.

На пробелы в правовом регулировании рассматриваемых цифровых активов обращал внимание и Центральный банк РФ. Криптовалюты не являются деньгами, поскольку они не выполняют в полном объёме функции денег, а также отсутствует надёжных гарант, который гарантировал бы легитимность их создания и использования. В диссертационных исследованиях также отмечается, что криптовалюту нельзя считать деньгами. По существу, то же самое можно сказать и в отношении токенов (криптовалюта – это вид токена, как было сказано ранее в первой главе).

Для целей налогообложения продажа криптовалюты рассматривается как продажа имущества, в связи с чем полученный доход подлежит обложению НДФЛ, однако надёжные механизмы налогообложения в случае с криптовалютами отсутствуют. Последнее связано, в частности, с тем, что криптовалюты и токены не являются объектами гражданских прав (не включены в ст. 128 ГК РФ).

Из изложенного вытекает и то, что не определена возможность наложения ареста на криптовалюту или токены в рамках уголовного судопроизводства, так статья 115 УПК РФ говорит о наложении ареста на имущество в контексте п. 13.1 ч. 1 ст. 5 УПК РФ.

МВД РФ ещё в 2019 г. намеревалось разработать механизм ареста криптовалют, однако до сих пор такой механизм отсутствует. Мотивы, которые побудили МВД РФ инициировать разработку соответствующих положений, состояли в анонимности криптокошельков и высокой волатильности соответствующих активов.

Токены и криптовалюту можно рассматривать как имущественное право, однако вопрос о действительной возможности наложения ареста на практике будет решаться следователем. В данном контексте следует отметить, что Постановлением Пленума ВС РФ от 26 февраля 2019 г. № 1 были внесены изменения в Постановление Пленума ВС РФ от 7 июля 2015 г. № 32 «О судебной практике по делам о легализации (отмывании) денежных средств или иного имущества, приобретенных преступным путем, и о приобретении или сбыте имущества, заведомо добытого преступным путем» в части конкретизации предмета преступлений, предусмотренных статьями 174 и 174.1 УК РФ. Суд указал, что предметом могут являться денежные средства, преобразованные из криптовалюты, приобретенные в результате совершения преступления. При этом суд ничего не сказал о конвертации токенов (криптовалюты) и их статусе в целом.

Имеется судебная практика в сфере гражданского права, которая также не позволяет сделать однозначный вывод о возможности обращения взыскания на криптовалюту.

Так, например, Арбитражным судом г. Москвы рассмотрено дело, по которому истец требовал перевести на его счёт криптовалюты (ETH, BTC, LTC), удерживаемые ответчиком. Истец требовал применить ст. 1104 ГК РФ (возвращение неосновательного обогащения в натуре), однако суд отказал в данном требовании.

В Постановлении Девятого арбитражного апелляционного суда изложена позиция, в соответствии с которой финансовому управляющему был передан доступ к криптокошельку для цели дальнейшего решения финансовым управляющим вопроса о включении содержимого названного кошелька в конкурсную массу. При этом суд мотивировал свою позицию тем, что ст. 128 ГК РФ носит открытый характер (перечень объектов является открытым) и в силу диспозитивности гражданского права, а также существующих финансово-экономических реалий и развития информационных технологий её толкование может быть существенно расширенно и подведено под конкретную ситуацию. Можно сказать, что таким решением был создан «прецедент», позволяющий обращать взыскание на криптовалюту как «иное имущество», однако судебная практика всё же нестабильна.

В юридической литературе также отмечается проблематика статуса токенов (криптовалют) в рамках уголовного судопроизводства.

А.В. Луданина констатирует, что в России специальное уголовно-процессуальное регулирование наложения ареста на криптовалюты отсутствует, а также предлагает несколько моделей наложения ареста на такие активы: ординарная (осуществлять арест по общим положениям ст. 115 УПК РФ), ординарная с допущением (осуществлять арест по общим положениям ст. ст. 115, 116 УПК РФ с некоторыми нормативно закреплёнными особенностями для криптовалют), экстраординарная (арест криптовалюты трансформируется в действие похожее одновременно на меру принуждения, а также на следственное действие).

В.А. Перов указывает на проблемы, связанные с определением цены криптовалют (она меняется достаточно динамично, а потому весьма трудно определить объём криптовалюты, на которую будет наложен арест) и на проблему хранения соответствующих активов, поскольку на данный момент необходимая инфраструктура отсутствует.

П.А. Литвишко особо акцентирует внимание на вероятной неопределённости юрисдикции (особо остро данный вопрос встаёт в случае, если платёжная система децентрализована), поскольку возможность ареста цифровых активов будет во многом зависеть от того, осуществляет ли государство свою правоприменительную юрисдикцию в отношении провайдера или пользователя.

Представляется, что нынешнее положение дел в части регламентации токенов (криптовалют) является существенным пробелом законодательства, которое не позволяет исполнить назначение статьи 115 УПК РФ: обеспечить исполнение приговора в части гражданского иска, взыскание штрафа и т.д. Поэтому необходимо распространить возможность наложения ареста на токены и криптовалюту. При этом сам механизм наложения ареста действительно требует специальной регламентации, а также, вероятно, потребуется создание инфраструктуры для учёта (хранения) цифровых активов.

Представляется, что NFT по своей правовой природе близки к utility tokens (полезным токенам). Данный вид цифровых активов можно считать имущественным правом, а потому на данные токены допустимо налагать арест также, как и на рассмотренные ранее токены (криптовалюты).

Правовой режим виртуального имущества на данный момент в российском законодательстве также не определён. По существу, любой виртуальный объект является результатом творческой деятельности разработчика соответствующего цифрового продукта (например, компьютерной игры), поэтому, как правило, взаимодействие пользователя и разработчика происходит по модели лицензионного соглашения. Вероятно, в случае, если на цифровой платформе допускается конвертация виртуального имущества в денежные средства, то разумно наложить арест на такое виртуальное имущество, чтобы затем осуществить конвертацию. В иных случаях трудно говорить о целесообразности наложения ареста (если только законодатель не решит выстроить инфраструктуру, например, для торговли игровыми аккаунтами), поскольку, те же игровые аккаунты могут быть непередаваемы в силу положений лицензионного соглашения, то есть эффект от передачи аккаунта другому лицу будет нулевым, поскольку он будет заблокирован, то есть извлечь выгоды из такого аккаунта не получится.

Решение проблемы наложения ареста на цифровые активы непременно позволит достичь назначения уголовного судопроизводства, в частности, восстановить имущественное положение потерпевшего.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подводя итог проведённому исследованию, следует дать обобщённые ответы на поставленные во введении вопросы.

1. Поспособствует ли «цифровизация» уголовного судопроизводства справедливому разрешению уголовно-правового спора и будут ли соблюдаться назначение и принципы уголовного судопроизводства в условиях «цифровизации»?

В определённой степени «цифровизация» уголовного судопроизводства может поспособствовать справедливому разрешению уголовно-правового спора и соблюдению назначения и принципов уголовного судопроизводства, например, в случае реализации концепции «электронного уголовного дела». Так, «электронное уголовное дело» позволит оптимизировать работу на досудебных и судебных стадиях уголовного процесса: сократится «бумажный» документооборот и ускорится поиск необходимых материалов и ознакомление с ними, а при создании возможностей взаимодействия множества участников уголовного судопроизводства будет обеспечена прозрачность взаимодействия с соответствующими субъектами (например, факт подачи заявления будет зафиксирован в базе данных, следовательно, ссылаться на его неполучение будет затруднительно). Это же касается и соблюдения принципов, например, в случае использования видео-конференц-связи лицу (потерпевшему или свидетелю), чьи возможности ограничены, обеспечивается доступ в суд.

Однако, например, в случае внедрения ИИ может произойти чрезвычайная формализация процесса, а потому действительные обстоятельства установлены не будут, следовательно, решения, соответствующего истине, также не будет. В этом же случае есть существенный риск нарушить подлинный смысл институтов и процедур уголовного процесса, например, принципа презумпции невиновности.

Также следует в целом отметить, что проблема «цифровизации» содержится во многом в криминалистической, а не в уголовно-процессуальной плоскости, поскольку на первый план выходят прежде всего вопросы криминалистической техники, криминалистической тактики и криминалистической методики.

2. Не слишком ли высоки риски сломать судьбу человека, внедрив в уголовное судопроизводство современные технологии?

Эти риски опять-таки зависят от степени и форм «цифровизации» уголовного судопроизводства.

Так, если использовать технологии ИИ в техническом направлении (например, для составления протокола судебного заседания), то риски невелики. Однако в случае, если ИИ заменит судью при решении определённых вопросов (например, рекомендация ИИ о сроке лишения свободы будет восприниматься судом как обязательная), то здесь, конечно, с учётом всех недостатков данной технологии, риски чрезвычайно велики.

3. Обоснована ли постановка вопросов о «цифровизации» уголовного судопроизводства на данном этапе развития технологий?

В целом, постановка этого вопроса вполне обоснована, однако здесь следует отказаться от излишнего «фанатизма» и стоит прибегать к помощи современных технологий лишь в исключительных случаях. Переоценка возможностей современных достижений научно-технического прогресса (например, внедрение ИИ, который в действительности далёк от того, чтобы считаться формой мышления, грозит серьёзно дестабилизировать уголовный процесс, который развивался веками.

4. Каковы побочные риски цифровизации уголовного судопроизводства?

Почти все технологии, рекламируемые адептами повальной «цифровизации», в случае внедрения их в уголовный процесс в предложенном виде влекут риски, связанные с нарушением принципов уголовного судопроизводства. Как уже было сказано ранее, в случае намерения внедрить такие технологии законодателю следовало бы определить исключительные случаи их применения.

Таким образом, перспективы у «цифровизации» уголовного судопроизводства определённо имеются. В зависимости от направления «цифровизации» можно как достигнуть назначения уголовного судопроизводства и соблюсти его принципы, так и, наоборот, в худшую сторону повлиять на достижение назначения и на соблюдение принципов. Во всех случаях законодателю следует искать разумный баланс, чтобы не допустить нарушения прав участников уголовного судопроизводства.

Ввиду активного развития технологий данная тема кажется перспективной, а потому непременно заслуживает дальнейшего исследования.

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ

Книги

На русском языке:

1. Башир И. Блокчейн: архитектура, криптовалюты, инструменты разработки, смарт-контракты / пер. с анг. М.А. Райтмана. - М.: ДМК Пресс. 2019. – 538 с.

2. Головко Л.В. Государство и его уголовное судопроизводство: Монография. М.: Издательский дом «Городец», 2022. – 464 с.

3. Головко Л.В. Материалы к построению сравнительного уголовно-процессуального права: источники, доказательства, предварительное производство // Труды юридического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Книга 11 / отв. ред. Л.В. Головко. М.: Правоведение. 2009. С. 227-360.

4. Гуриков С.Р. Информатика: учебник. М.: ИНФРА-М, 2023. – 566 с.

5. Гуценко К.Ф., Головко Л.В., Филимонов Б.А. Уголовный процесс западных государств. М.: Зерцало-М, 2002. – 517 с.

6. Давыдов П.М. Принципы советского уголовного процесса: Учебное пособие. Свердловск, 1957. – 51 с.

7. Добровольская Т.Н. Принципы советского уголовного процесса: вопросы теории и практики. М.: Юридическая литература, 1971. – 199 с.

8. Зазулин А.И. Уголовный процесс Германии в контексте национальных и международных тенденций по цифровизации права: монография. М.: Проспект, 2022. – 256 с.

9. Информатика: учебник для вузов / Отв. ред. В.В. Трофимов. М.: Издательство Юрайт, 2023. – 795 с.

10. Информационные технологии в уголовном процессе зарубежных стран: монография / Под ред. С.В. Зуева. М.: Юрлитинформ, 2020. – 215 с.

11. Коновалов С.Г. Постсоветские реформы досудебного производства в свете германских процессуальных институтов. М.: Издательский дом «Городец», 2023. – 192 с.

12. Коэльо Л., Вилли Р. Построение систем машинного обучения на языке Python. М.: ДМК Пресс, 2016. – 576 с.

13. Курс уголовного процесса / Под ред. Л.В. Головко. М.: Статут, 2021. – 1328 с.

14. Ли И. Криптовалюты и цифровые активы. М.; Берлин: Директмедиа Паблтппинг, 2021. – 156 c.

15. Махов В.Н., Пешков М.А. Уголовный процесс США (досудебные стадии): Учеб. пособие. М.: Бизнес-шк. «Интел-Синтез», 1998. – 207 c.

16. Михайловский И.В. Основные принципы организации уголовного суда: Уголовно-полит. исслед. Томск: паровая типо-лит. П.И. Макушина, 1905. – 336 c.

17. Олифер В., Олифер Н. Компьютерные сети. Принципы, технологии, протоколы: Юбилейное издание. СПб.: Питер. 2021. – 1008 c.

18. Собирание электронных доказательств по уголовным делам на территории России и зарубежных стран: опыт и проблемы: монография / Под ред. С.П. Щербы. - М.: Проспект, 2022. – 168 с.

19. Стивенс Э., Антига Л., Виман Т. PyTorch. Освещая глубокое обучение. СПб.: Питер, 2022. С. 36;

20. Строгович М.С. Курс советского уголовного процесса. Т 1. Основные положения науки советского уголовного процесса. М.: Наука, 1968. – 470 с.

21. Тыричев И.В. Принципы советского уголовного процесса: Учеб. пособие. М.: ВЮЗИ, 1983. – 80 с.

22. Уголовно-юрисдикционная деятельность в условиях цифровизации: монография. М.: Контракт, 2019. – 212 с.

23. Чельцов М.А. Советский уголовный процесс. М.: Госюриздат, 1951. – 503 с.

24. Харари Ю.Н. Homo Deus: Краткая история будущего. М.: Синдбад, 2018. – 496 с.

25. Ховард Д., Гуггер С. Глубокое обучение с fastai и PyTorch: минимум формул, минимум кода, максимум эффективности. СПб.: Питер, 2022. – 624 с.

26. Шолле Ф. Глубокое обучение на Python. СПб.: Питер, 2023. – 576 с.

27. Электронные доказательства в уголовном судопроизводстве: учебное пособие для вузов / Отв. ред. С.В. Зуев. М.: Издательство Юрайт. 2022. – 193 с.

На иностранных языках:

1. Aurélien Géron. Hands-on Machine Learning with Scikit-Learn, Keras & TensorFlow. Canada: O’Reilly, 2019. – 824 pp.

2. Casey E. Handbook of Digital Forensics and Investigation. / Elsevier Inc., 2010. - 594 p.

3. Tapscott D. The Digital Economy: Promise and Peril in the Age of Networked Intelligen. McGraw-Hill, 1996. - 342 p.

Научные статьи

На русском языке:

1. Александров А.Г., Сафронов А.А. Использование сети даркнет при подготовке и совершении преступлений // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. 2021. № 1 (89). С. 156-160.

2. Александров А.С. Проблемы теории уголовно-процессуального доказывания, которые надо решать в связи с переходом в эпоху цифровых технологий // Судебная власть и уголовный процесс. 2018. № 2. С. 130-139.

3. Андреев В.К., Лаптев В.А., Чуча С.Ю. Искусственный интеллект в системе электронного правосудия при рассмотрении корпоративных споров // Вестник СПбГУ. Серия 14. Право. 2020. № 1. С. 19-34.

4. Артемова С.Т. Влияние цифровизации на развитие доктрины конституционного права // Конституционное и муниципальное право. 2023. № 3. С. 9-13.

5. Афанасьева С.И., Добровлянина О.В. О внедрении, развитии, усовершенствовании электронных способов собирания доказательственной информации по уголовным делам // Вестник Пермского университета. Юридические науки. 2023. № 2 (60). С. 349-377.

6. Аюпов А.А., Бадыкова А.Р. Гибридный токен как перспективный финансовый инструмент на рынке ICО // Инновации и инвестиции. 2021. № 1. С. 93-97.

7. Бродовски Д., Ян М. Цифровые доказательства в немецком уголовном процессе на стадиях предварительного расследования, рассмотрения дела по существу и ревизии // Российское право: образование, практика, наука. 2020. № 3. С. 4-18.

8. Вехов В.Б. Электронные доказательства: проблемы теории и практики // Правопорядок: история, теория, практика. 2016. №4 (11). С. 46-50.

9. Воскобитова Л.А. Уголовное судопроизводство и цифровые технологии: проблемы совместимости // Lex Russica. 2019. № 5 (150). C. 91-104.

10. Гаас Н.Н. Использование видео-конференц-связи при производстве следственных действий в стадии предварительного расследования: изменения, в которых нуждается практика // Российский следователь. 2021. № 12. С. 11-15.

11. Гарипов Т.И., Моругина Н.А. Анализ зарубежного опыта применения электронного уголовного дела в процессуальной деятельности органов предварительного расследования и суда // Вестник Казанского юридического института МВД России. 2021. № 4 (46). С. 585-594.

12. Гейкина И.В. Понятия цифровой валюты и криптовалюты, их отличия // Нотариальный вестник. 2023. № 7. С. 17-23.

13. Головко Л.В. М.С. Строгович и «искусственный интеллект»: о современной реинкарнации старых теорий и их этической ничтожности // Судебная власть и уголовный процесс. 2021. № 3. С. 29-36.

14. Головко Л.В. Право на физическое участие в судебном разбирательстве – новое фундаментальное право обвиняемого? // Государство и право (Армения). 2023. № 2 (96). С. 13-20.

15. Головко Л.В. Изменение подходов к применению видеоконференцсвязи в уголовном процессе Франции: от санитарно-технологического к ценностно-процессуальному дискурсу // Законность. 2022. № 6. С. 52-54.

16. Головко Л.В. Цифровизация в уголовном процессе: локальная оптимизация или глобальная революция? // Вестник экономической безопасности. 2019. № 1. С. 15-25.

17. Доронин К.С. Понятие негласного следственного действия в уголовном процессе // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 2017. № 3. С. 120-129.

18. Ефимова Л.Г. Токен как виртуальный объект гражданского права // Банковское право. 2020. № 3. С. 42-48.

19. Ёлохова И.В., Ахметова М.И., Крутова А.В., Тетенова А.В. Подходы к определению правового статуса криптовалют в ведущих странах мира // Вестник ПНИПУ. Социально-экономические науки. 2019. № 1. С. 201-209.

20. Зазулин А.И. Обоснованность использования термина «Электронный носитель информации» в уголовно-процессуальном кодексе Российской Федерации // Правопорядок: история, теория, практика. 2016. № 4 (11). С. 54-57.

21. Зайцев О.А. Обеспечение конституционных прав и свобод участников уголовного судопроизводства в условиях пандемии COVID-19 // Журнал российского права. 2022. № 11. С. 91 - 108.

22. Зуев С.В. Электронное уголовное дело: за и против // Правопорядок: история, теория, практика. 2018. № 4 (19). С. 6-12.

23. Зуев С.В., Черкасов В.С. Новые правила изъятия электронных носителей и копирования информации (статья 164.1 УПК РФ): преимущества и недостатки новеллы // Сибирское юридическое обозрение. 2019. № 2. С. 193-197.

24. Иоселиани А.Д. «Искусственный интеллект» vs человеческий разум // Манускрипт. 2019. Т. 12, вып. 4. С. 102-107.

25. Ковалев С.Д., Курысев К.Н. // Актуальные проблемы публичного права: Сборник научных трудов III Всероссийской научно-практической конференции с международным участием, Владимир, 21-22 апреля 2022 года / Редколлегия: О.Н. Дядькин (пред.), Т.А. Ткачук, А.И. Неряхин. Том Выпуск 16. - Владимир: КопиА-Сервис, 2022. С. 131-135.

26. Коновалов С.Г. Использование в уголовном процессе цифровых данных, хранящихся в телефоне: назревшие вопросы и пути их решения // Закон. 2021. № 11. С. 128-138.

27. Коновалов С.Г. Негласные следственные действия в уголовном процессе Германии: проблемы концептуализации // Уголовное судопроизводство. 2018. № 1. С. 41-48.

28. Краснопевцев С.А. Использование систем видеоконференцсвязи в уголовном процессе // Администратор суда. 2012. № 1. С. 17-20.

29. Лазарева В.А. Уголовный процесс в условиях пандемии и потом // Юридический вестник Самарского университета. 2020. № 3. С. 84-90.

30. Литвишко П.А. Юрисдикционные и международно-правовые аспекты обеспечительных и конфискационных мер в отношении виртуальных активов // Законность. 2021. № 3. С. 8-14.

31. Луданина А.В. Наложение ареста на криптовалютные активы в уголовном процессе Российской Федерации: возможные пути развития // Актуальные проблемы российского права. 2023. № 6 (151). С. 95-104.

32. Макарова О.В. Совершенствование судопроизводства путем внедрения электронной формы уголовного дела // Журнал российского права. 2019. № 2. С. 159-168.

33. Оноколов Ю.П. Некоторые понятия правового регулирования цифровизации транспортного комплекса Российской Федерации // Транспортное право. 2023. № 1. С. 10-13.

34. Папышева Е.С. Искусственный интеллект как угроза принципу презумпции невиновности // Адвокатская практика. 2022. № 5. С. 2-5.

35. Перов В.А. Проблемные вопросы, возникающие при расследовании уголовных дел о преступлениях с использованием криптовалюты // Российский следователь. 2020. № 7. С. 20-22.

36. Першин А.Н., Бондарева М.В. «Техническое противодействие» расследованию преступления: понятие и содержание // Российский следователь. 2022. № 7. С. 7-11.

37. Полицан Д.А. Цифровое и электронное доказательство - pro et contra: проблемы терминологии // Российский судья. 2022. № 7. С. 38-44.

38. Рамалданов Х.Х. Электронное уголовное дело: миф или реальность? // Правопорядок: история, теория, практика. 2022. № 2 (33). С. 93-98.

39. Рожкова М.А. NFT и иные токены: право на запись и право из записи// Журнал Суда по интеллектуальным правам. Декабрь 2022. Вып. 4 (38). С. 29-39.

40. Самогин А.С. Токены и их правовой статус: проблемы и перспективы регулирования // Образование и право. 2022. № 12. С. 123-126.

41. Серль Дж. Разум мозга - компьютерная программа? // В мире науки (Scientific American. Издание на русском языке). - 1990. - № 3. С. 7-13.

42. Ситник А.А. NFT как объект правового регулирования // Актуальные проблемы российского права. 2022. № 12. С. 84-93.

43. Скородумова О.Б., Меламуд В.Э. Компьютеризация // Знание. Понимание. Умение. 2005. № 3. С. 211-213.

44. Соколов Ю.Н. Электронный носитель информации в уголовном процессе // Информационное право. 2017. № 3. С. 22-26.

45. Спесивов Н.В. От фантастических теорий к объективной реальности: есть ли будущее у искусственного интеллекта и предиктивных технологи при отправлении правосудия по уголовным делам? // Lex Russica. 2023. № 2 (195). C. 81-90.

46. Сумин А.А., Химичева О.В. Искусственный интеллект в уголовном процессе государств Азиатско-Тихоокеанского региона: общий обзор // Международное уголовное право и международная юстиция. 2020. № 2. С. 18 -21.

47. Сушина Т.Е., Собенин А.А. Перспективы и риски использования искусственного интеллекта в уголовном судопроизводстве // Российский следователь. 2020. № 6. С. 21-25.

48. Тагаева С.Н. Виртуальное игровое имущество - объект гражданских прав? // Юрист. 2023. № 9. С. 11-16.

49. Трефилов А.А. Информатизация уголовного процесса Швейцарии // Журнал зарубежного законодательства и сравнительного правоведения. 2019. № 2. С. 87-92.

50. Хилюта В.В. Дематериализация предмета хищения и вопросы квалификации посягательств на виртуальное имущество // Журнал российского права. 2021. № 5. С. 68-82.

51. Цветков Ю.А. Инквизиционный процесс: версия 2.0 (цифровая инквизиция) // Уголовное судопроизводство. 2023. № 1. С. 21-28.

52. Цветков Ю.А. Искусственный интеллект в управлении следственными органами // Российский следователь. 2021. № 9. С. 29-33.

53. Шевырталов Е.П., Дерюгин Р.А. Организационно-тактические особенности проведения допроса с использованием систем видео-конференц-связи // Электронное приложение к «Российскому юридическому журналу». 2023. № 1. С. 45-50.

54. Шинкарецкая Г.Г. Цифровые доказательства в процессе Международного Суда // Международное право и международные организации. 2023. № 1. С. 55-64.

55. Щерба С., Архипова Е. Правовые основы применения видеоконференц-связи в уголовном судопроизводстве России и перспективы их совершенствования // СПС «КонсультантПлюс».

56. Ярошенко Т.В. Гражданско-правовая характеристика цифровых активов: актуальные вопросы // Нотариус. 2022. № 8. С. 23-26.

На иностранных языках:

1. Biever C. ChatGPT broke the Turing test - the race is on for new ways to assess AI [Электронный ресурс] // https://www.nature.com/articles/d41586-023-02361-7 (дата обращения: 30.12.2023).

2. Debus-Sherrill S., Sherrill C. Predicting Recidivism with Neural Network Models [Электронный ресурс] // https://www.ojp.gov/pdffiles1/nij/grants/305038.pdf (дата обращения: 30.12.2023).

3. Goodison S., Davis R., Jackson B. Digital Evidence and the U.S. Criminal Justice System: Identifying Technology and Other Needs to More Effectively Acquire and Utilize Digital Evidence // RAND Corporation, 2015. P. 1-32.

4. Negroponte N. Bits & Atoms. 1995. [Электронный ресурс] // https://web.media.mit.edu/~nicholas/Wired/WIRED3-01.html (дата обращения: 30.12.2023).

5. Novak M. Digital Evidence in Criminal Cases Before the U.S. Courts of Appeal: Trends and Issues for Consideration // The Journal of Security and Law. Vol. 14. No. 4. P. 1-42.

6. Taylor I. Justice by Algorithm: The Limits of AI in Criminal Sentencing // Criminal Justice Ethics. Vol. 42. No. 3. 2023. P. 193-213.

Диссертации

1. Архипова Е.А. Применение видеоконференцсвязи в уголовном судопроизводстве России и зарубежных стран: сравнительно-правовое исследование: дис. ... канд. юрид. наук. М., 2013. – 190 с.

2. Башкатов М.Л. Эволюция цивилистического понятия денег в современном праве: дис. … канд. юрид. наук. М., 2023. – 186 с.

3. Кондрашин П.В. Право на законный суд и его реализация в уголовном процессе: дис. … канд. юрид. наук. Красноярск, 2022. – 243 с.

4. Сергеев М.С. Правовое регулирование применения электронной информации и электронных носителей информации в уголовном судопроизводстве: отечественный и зарубежный опыт: дис. … канд. юрид. наук. Казань, 2021. – 322 с.

5. Юркевич М.А. Применение судом видеотехнологий в уголовном судопроизводстве: дис. … канд. юрид. наук. М., 2021. – 259 с.

Иные источники

На русском языке:

1. Большой энциклопедический словарь / главный редактор: А.М. Прохоров. М.: Советская энциклопедия; Санкт-Петербург: Фонд «Ленингр. галерея», 1993. – 1628 с.

2. Двадцать способов потерять свои данные [Электронный ресурс] // https://habr.com/ru/articles/150499/ (дата обращения: 30.12.2023).

3. Джон Маккарти: открытия и наследие создателя термина «Искусственный интеллект» [Электронный ресурс] // https://habr.com/ru/companies/itglobalcom/articles/741006/ (дата обращения: 30.12.2023).

4. Криптовалюты: тренды, риски, меры. Доклад для общественных консультаций [Электронный ресурс] // https://cbr.ru/Content/Document/File/132241/Consultation_Paper_20012022.pdf (дата обращения: 30.12.2023).

5. МВД разработает механизм по аресту криптовалют [Электронный ресурс] // https://pravo.ru/news/216705/ (дата обращения: 30.12.2023).

6. Прокурор разъясняет. Облагается ли продажа криптовалюты налогом? [Электронный ресурс] // https://epp.genproc.gov.ru/web/proc_32/activity/legal-education/explain?item=22938776 (дата обращения: 30.12.2023).

7. Рост курса, SEC против всех, ETF и другие ключевые события 2023 года [Электронный ресурс] // https://www.rbc.ru/crypto/news/658ef86b9a794718a55284fd?ysclid=lqrtv4ak27168015428 (дата обращения: 30.12.2023).

8. Следующий Рембрандт [Электронный ресурс] // https://news.microsoft.com/ru-ru/sleduyushhij-rembrandt/ (дата обращения: 30.12.2023).

9. Цифровой рубль. Доклад для общественных консультаций [Электронный ресурс] // https://cloud.consultant.ru/cloud/cgi/online.cgi?req=doc&rnd=hbl2kQ&base=LAW&n=364913&dst=100069&field=134#dXslJ3U8yGYaF0Q31 (дата обращения: 30.12.2023).

На иностранных языках:

1. Bitcoin Makes Historic First Appearance in US Supreme Court Opinion [Электронный ресурс] // https://www.yahoo.com/news/bitcoin-makes-historic-first-appearance-163903952.html (дата обращения: 30.12.2023).

2. Bitcoin is money, U.S. judge says in case tied to JPMorgan hack [Электронный ресурс] // https://www.reuters.com/article/us-jpmorgan-cyber-bitcoin-idUSKCN11P2DE/ (дата обращения: 30.12.2023).

3. Bitcoin recognized by Germany as «private money» [Электронный ресурс] // https://www.cnbc.com/id/100971898 (дата обращения: 30.12.2023).

4. China has created the world’s first AI prosecutor [Электронный ресурс] // https://www.ozgunlaw.com/en/it-technology-law/china-has-created-the-worlds-first-ai-prosecutor-935 (дата обращения: 30.12.2023).

5. Chinese Authorities Have Seized a Massive $4B in Crypto From PlusToken Scam [Электронный ресурс] // https://www.coindesk.com/markets/2020/11/27/chinese-authorities-have-seized-a-massive-4b-in-crypto-from-plustoken-scam/ (дата обращения: 30.12.2023)

6. Common Platform goes live in «major milestone» for the digital system [Электронный ресурс] // https://www.government-transformation.com/transformation/controversial-digital-platform-for-managing-court-cases-has-been-extended (дата обращения: 30.12.2023).

7. Cryptoasset Seizures and Forfeitures: US and UK Enforcement Overview [Электронный ресурс] // https://www.skadden.com/insights/publications/2022/09/cryptoasset-seizures-and-forfeitures (дата обращения: 30.12.2023).

8. Cryptocurrency vs the Proceeds of Crime Act 2002 [Электронный ресурс] // https://www.jmw.co.uk/services-for-business/business-crime/blog/cryptocurrency-vs-proceeds-crime-act-2002 (дата обращения: 30.12.2023).

9. Dark web (darknet) [Электронный ресурс] // https://www.techtarget.com/whatis/definition/dark-web (дата обращения: 30.12.2023).

10. Digital Evidence and the U.S. Criminal Justice System [Электронный ресурс] // https://www.researchgate.net/publication/278678269_Digital_Evidence_and_the_US_Criminal_Justice_System (дата обращения: 30.12.2023).

11. Digital finance: agreement reached on European crypto-assets regulation (MiCA) [Электронный ресурс] // https://www.consilium.europa.eu/en/press/press-releases/2022/06/30/digital-finance-agreement-reached-on-european-crypto-assets-regulation-mica/ (дата обращения: 30.12.2023).

12. Einziehung und Beschlagnahme von Kryptowährungen [Электронный ресурс] // https://www.cmshs-bloggt.de/compliance/einziehung-und-beschlagnahme-von-kryptowaehrungen/#:~:text=In%20einer%20j%C3%BCngeren%20Entscheidung%20aus,f%C3%BCr%20die%20er%20verfolgt%20wird. (дата обращения: 30.12.2023).

13. Electronic Filing (CM/ECF) [Электронный ресурс] // https://www.uscourts.gov/court-records/electronic-filing-cmecf (дата обращения: 30.12.2023).

14. FAQs - Getting Started [Электронный ресурс] // https://fedcourt.gov.au/online-services/elodgment/faq-started (дата обращения: 30.12.2023).

15. Fact sheet: Video Hearings service [Электронный ресурс] // https://www.gov.uk/government/publications/hmcts-reform-infrastructure-and-enabling-services-fact-sheets/fact-sheet-video-hearings-service (дата обращения: 30.12.2023).

16. Fairness and justice through automation in China's smart courts [Электронный ресурс] // https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0267364923001073 (дата обращения: 30.12.2023).

17. Fourth Amendment Protection Against Unreasonable Searches and Seizures [Электронный ресурс] // https://www.findlaw.com/criminal/criminal-rights/u-s-constitution-fourth-amendment.html (дата обращения: 30.12.2023).

18. Germany: Expanded Telecommunications Surveillance and Online Search Powers [Электронный ресурс] // https://www.loc.gov/item/global-legal-monitor/2017-09-07/germany-expanded-telecommunications-surveillance-and-online-search-powers/ (дата обращения: 30.12.2023).

19. How We Analyzed the COMPAS Recidivism Algorithm [Электронный ресурс] // https://www.propublica.org/article/how-we-analyzed-the-compas-recidivism-algorithm (дата обращения: 30.12.2023).

20. Jean-Gabriel Ganascia : «L’intelligence artificielle est devenue un outil indispensable pour la police» [Электронный ресурс] // https://www.leparisien.fr/faits-divers/jean-gabriel-ganascia-lintelligence-artificielle-est-devenue-un-outil-indispensable-pour-la-police-21-10-2021-YAH4JW4PGZAX5NE3ZAFWRGFDL4.php (дата обращения: 30.12.2023).

21. Judgment of the Court (Fifth Chamber) [Электронный ресурс] // https://curia.europa.eu/juris/document/document.jsf?text=&docid=170305&pageIndex=0&doclang=en&mode=req&dir=&occ=first&part=1&cid=604646 (дата обращения: 30.12.2023).

22. New NSA leaks show how US is bugging its European allies [Электронный ресурс] // https://www.theguardian.com/world/2013/jun/30/nsa-leaks-us-bugging-european-allies (дата обращения: 30.12.2023).

23. New digital case management system delivers centralised access to criminal case information [Электронный ресурс] // https://www.gov.uk/government/news/new-digital-case-management-system-delivers-centralised-access-to-criminal-case-information (дата обращения: 30.12.2023).

24. HMCTS Common Platform: view or manage a case [Электронный ресурс] // https://www.gov.uk/guidance/hmcts-common-platform-view-or-manage-a-case (дата обращения: 30.12.2023).

25. Police in China arrest gang who laundered $1.7 billion via crypto even after Beijing’s crackdown [Электронный ресурс] // https://www.cnbc.com/2022/12/12/chinese-police-arrest-gang-who-laundered-1point7-billion-via-cryptocurrency.html (дата обращения: 30.12.2023).

26. Predictive Policing Explained [Электронный ресурс] // https://www.brennancenter.org/our-work/research-reports/predictive-policing-explained (дата обращения: 30.12.2023).

27. Presenting digital evidence in court [Электронный ресурс] // https://www.bcs.org/articles-opinion-and-research/presenting-digital-evidence-in-court/ (дата обращения: 30.12.2023).

28. Re R. Symposium: Inaugurating the digital Fourth Amendment [Электронный ресурс] // https://www.scotusblog.com/2014/06/symposium-inaugurating-the-digital-fourth-amendment/ (дата обращения: 30.12.2023).

29. Regulation of Bitcoin in Selected Jurisdictions [Электронный ресурс] // https://tile.loc.gov/storage-services/service/ll/llglrd/2014427360/2014427360.pdf (дата обращения: 30.12.2023).

30. Regulation of Cryptocurrency Around the World: November 2021 Update [Электронный ресурс] // https://tile.loc.gov/storage-services/service/ll/llglrd/2021687419/2021687419.pdf (дата обращения: 30.12.2023).

31. Search warrant [Электронный ресурс] // https://www.law.cornell.edu/wex/search_warrant (дата обращения: 30.12.2023).

32. Searching and Seizing Computers and Obtaining Electronic Evidence in Criminal Investigations [Электронный ресурс] // https://www.justice.gov/file/442111/download (дата обращения: 30.12.2023).

33. Seizing the opportunity: 5 recommendations for crypto assets-related crime and money laundering [Электронный ресурс] // https://www.europol.europa.eu/cms/sites/default/files/documents/2022_Recommendations_Joint_Working_Group_on_Criminal_Finances_and_Cryptocurrencies_.pdf (дата обращения: 30.12.2023).

34. Sentencing, by the Numbers [Электронный ресурс] // https://www.nytimes.com/2014/08/11/opinion/sentencing-by-the-numbers.html (дата обращения: 30.12.2023).

35. Smart Sentencing [Электронный ресурс] // https://legaltechcologne.de/smart-sentencing/ (дата обращения: 30.12.2023).

36. Technical Flaws of Pretrial Risk Assessments Raise Grave Concerns [Электронный ресурс] // https://cyber.harvard.edu/story/2019-07/technical-flaws-pretrial-risk-assessments-raise-grave-concerns (дата обращения: 30.12.2023).

37. The Impact of Video Proceedings on Fairness and Access to Justice in Court [Электронный ресурс] // https://www.brennancenter.org/our-work/research-reports/impact-video-proceedings-fairness-and-access-justice-court (дата обращения: 30.12.2023).

38. The disturbing world of the Deep Web, where contract killers and drug dealers ply their trade on the internet [Электронный ресурс] https://www.dailymail.co.uk/news/article-2454735/The-disturbing-world-Deep-Web-contract-killers-drug-dealers-ply-trade-internet.html (дата обращения: 30.12.2023).

39. UK police are using AI to inform custodial decisions – but it could be discriminating against the poor [Электронный ресурс] // https://www.wired.co.uk/article/police-ai-uk-durham-hart-checkpoint-algorithm-edit#:~:text=UK%20police%20are%20using%20AI,people%20living%20in%20certain%20areas (дата обращения: 30.12.2023).

40. Virtual Property, Real Law: The Regulation of Property in Video Games [Электронный ресурс] // https://digitalcommons.schulichlaw.dal.ca/cgi/viewcontent.cgi?article=1093&context=cjlt (дата обращения: 30.12.2023).

41. What can we help you accomplish? [Электронный ресурс] // https://pacer.uscourts.gov/ (дата обращения: 30.12.2023).

СПИСОК ПРАВОВЫХ АКТОВ

Нормативные акты

На русском языке:

1. Конституция Российской Федерации (с изм. и доп.) // СПС «КонсультантПлюс».

2. Международный пакт о гражданских и политических правах (Принят 16.12.1966 Резолюцией 2200 (XXI) на 1496-ом пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН). [Электронный ресурс] // https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/pactpol.shtml (дата обращения 30.12.2023).

3. Соглашение о сотрудничестве государств - участников Содружества Независимых Государств в борьбе с преступлениями в сфере информационных технологий // СЗ РФ. 2022. № 33. Ст. 5883.

4. Федеральный закон от 25.12.2023 № 672-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации» // СЗ РФ. 2024. № 1 (ч. 1). Ст. 53.

5. Федеральный закон от 29.12.2022 № 610-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации» // СЗ РФ. 2023. № 1 (ч. 1). Ст. 57.

6. Федеральный закон от 30.12.2021 № 501-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации» // СЗ РФ. 2022. № 1 (ч. 1). Ст. 70.

7. Федеральный закон от 31.07.2020 № 259-ФЗ «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (с изм. и доп.) // СЗ РФ. 2020. № 31 (ч. 1). Ст. 5018.

8. Федеральный закон от 02.08.2019 № 259-ФЗ «О привлечении инвестиций с использованием инвестиционных платформ и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (с изм. и доп.) // СЗ РФ. 2019. № 31. Ст. 4418.

9. Федеральный закон от 28.07.2012 № 143-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации» // СЗ РФ. 2012. № 31. Ст. 4332.

10. Федеральный закон от 20.03.2011 № 39-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации» // СЗ РФ. 2011. № 13. Ст. 1686.

11. Федеральный закон от 29.12.2010 № 433-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации и признании утратившими силу отдельных законодательных актов (положений законодательных актов) Российской Федерации» (с изм. и доп.) // СЗ РФ. 2011. № 1. Ст. 45.

12. Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» (с изм. и доп.) // СЗ РФ. 2006. № 31 (ч. 1). Ст. 3448.

13. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации от 18 декабря 2001 г. № 174-ФЗ // СЗ РФ. 2001. № 52 (ч. I). Ст. 4921.

14. Уголовный кодекс Российской Федерации от 13 июня 1996 г. № 63-ФЗ // СЗ РФ. 1996. № 25. Ст. 2954.

15. Федеральный закон от 22.04.1996 № 39-ФЗ «О рынке ценных бумаг» (с изм. и доп.) // СЗ РФ. 1996. № 17 (ч. 1). Ст. 1918.

16. Федеральный закон от 12.08.1995 № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности» (с изм. и доп.) // СЗ РФ. 1995. № 33. Ст. 3349.

17. Указ Президента РФ от 10.10.2019 № 490 «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации» // СЗ РФ. 2019. № 41. Ст. 5700.

18. Указ Президента РФ от 09.05.2017 № 203 «О Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017 - 2030 годы» // СЗ РФ. 2017. № 20. Ст. 2901.

19. Указ Президента РФ от 5 декабря 2016 г. № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации» // СЗ РФ. 2016. № 50. Ст. 7074.

20. Постановление Правительства РФ от 27.12.2012 № 1406 (с изм. и доп.) «О федеральной целевой программе «Развитие судебной системы России на 2013 - 2024 годы» // СЗ РФ. 2013. № 1. Ст. 13.

21. Приказ Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ от 1 августа 2019 г. № 428 «Об утверждении Разъяснений (методических рекомендаций) по разработке региональных проектов в рамках федеральных проектов национальной программы «Цифровая экономика Российской Федерации» // СПС «Гарант».

22. Приказ Минкомсвязи России от 19.11.2012 № 268 (с изм. и доп.) // Бюллетень нормативных актов федеральных органов исполнительной власти. 2013. № 9

23. Приказ Судебного департамента при Верховном Суде РФ от 28 декабря 2015 г. № 401 «Об утверждении Регламента организации применения видео-конференц-связи при подготовке и проведении судебных заседаний» (с изм. и доп.) // Бюллетень актов по судебной системе. 2020. № 9.

На иностранных языках:

1. Code de procédure pénale [Электронный ресурс] // https://www.legifrance.gouv.fr/codes/section_lc/LEGITEXT000006071154/LEGISCTA000006138136/2019-06-01/#LEGISCTA000006138136 (дата обращения: 30.12.2023).

2. Coronavirus Act 2020 [Электронный ресурс] // https://www.legislation.gov.uk/ukpga/2020/7/contents (дата обращения: 30.12.2023).

3. Criminal Justice Act 2003 [Электронный ресурс] // https://www.legislation.gov.uk/ukpga/2003/44/contents (дата обращения: 30.12.2023).

4. Federal Court (Criminal Proceedings) Rules 2016 [Электронный ресурс] // https://www.legislation.gov.au/F2016L01726/latest/text (дата обращения: 30.12.2023).

5. Federal Rules of Criminal Procedure [Электронный ресурс] // https://www.law.cornell.edu/rules/frcrmp (дата обращения: 30.12.2023).

6. Gesetz zur Förderung der elektronischen Verwaltung [Электронный ресурс] // https://www.gesetze-im-internet.de/egovg/index.html (дата обращения: 30.12.2023).

7. Gesetz zur Umsetzung der Änderungsrichtlinie zur Vierten EU-Geldwäscherichtlinie [Электронный ресурс] // https://www.bundesrat.de/SharedDocs/beratungsvorgaenge/2019/0501-0600/0598-19.html (дата обращения: 30.12.2023).

8. Policing and Crime Act 2017 [Электронный ресурс] // https://www.legislation.gov.uk/ukpga/2017/3/contents (дата обращения: 30.12.2023).

9. Strafgesetzbuch [Электронный ресурс] // https://dejure.org/gesetze/StGB (дата обращения: 30.12.2023).

10. Strafprozeßordnung [Электронный ресурс] // https://www.gesetze-im-internet.de/stpo/ (дата обращения: 30.12.2023).

11. The Criminal Procedure and Investigations Act 1996 (CPIA) [Электронный ресурс] // https://www.legislation.gov.uk/ukpga/1996/25/contents (дата обращения: 30.12.2023).

12. The Federal Rules of Evidence [Электронный ресурс] // https://www.uscourts.gov/sites/ default/files/federal_rules_of_evidence_december_1_2022_0.pdf (дата обращения: 30.12.2023).

13. The Police and Criminal Evidence Act 1984 (PACE) [Электронный ресурс] // https://www.legislation.gov.uk/ukpga/1984/60/contents (дата обращения: 30.12.2023).

14. The Regulation of Investigatory Powers Act 2000 (RIP or RIPA) [Электронный ресурс] // https://www.legislation.gov.uk/ukpga/2000/23/contents (дата обращения: 30.12.2023).

Ненормативные акты

На русском языке:

1. Европейская этическая хартия об использовании искусственного интеллекта в судебных системах и окружающих их реалиях [Электронный ресурс] // https://rm.coe.int/ru-ethical-charter-en-version-17-12-2018-mdl-06092019-2-/16809860f4 (дата обращения: 30.12.2023).

2. Концепция информационной политики судебной системы на 2020 - 2030 годы // СПС «КонсультантПлюс».

3. Национальный стандарт РФ ГОСТ Р 43.0.5-2009 «Информационное обеспечение техники и операторской деятельности. Информация в технической деятельности. Общие положения» [Электронный ресурс] // https://docs.cntd.ru/document/1200079262 (дата обращения: 30.12.2023).

4. Паспорт национального проекта «Национальная программа «Цифровая экономика Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс».

5. Письмо ФССП России от 18.09.2014 № 00043/14/56151-ВВ «О Методических рекомендациях» [Электронный ресурс] // https://legalacts.ru/doc/pismo-fssp-rossii-ot-18092014-n-000431456151-vv/ (дата обращения: 30.12.2023).

6. Распоряжение Правительства Москвы от 11 октября 2010 г. № 2215-РП «О Концепции обеспечения жителей города Москвы телекоммуникационными услугами для получения социально значимой информации путем создания условий равного доступа к кабельному телевидению и интернет-ресурсам». [Электронный ресурс] // https://www.mos.ru/authority/documents/doc/28884220/?ysclid=lm4x0ogkjw868462109 (дата обращения: 30.12.2023).

На иностранных языках:

1. ACPO Good Practice Guide for Digital Evidence [Электронный ресурс] // https://www.digital-detective.net/digital-forensics-documents/ACPO_Good_Practice_Guide_for_Digital_Evidence_v5.pdf (дата обращения: 30.12.2023).

ПЕРЕЧЕНЬ МАТЕРИАЛОВ СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ

На русском языке:

1. Постановление Конституционного Суда РФ от 14.07.2017 № 21-П «По делу о проверке конституционности части первой статьи 260 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина Е.В. Савченко» // СЗ РФ. 2017. № 31 (ч. 2). Ст. 4983.

2. Определение Конституционного Суда РФ от 25.04.2023 № 1011-О [Электронный ресурс] // https://legalacts.ru/sud/opredelenie-konstitutsionnogo-suda-rf-ot-25042023-n-1011-o/ (дата обращения: 30.12.2023).

3. Определение Конституционного Суда РФ от 25.01.2005 № 45-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Бутусова Михаила Сергеевича на нарушение его конституционных прав частью первой статьи 17 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации» [Электронный ресурс] // https://legalacts.ru/doc/opredelenie-konstitutsionnogo-suda-rf-ot-25012005-n-45-o-ob/ (дата обращения 30.12.2023).

4. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 26.02.2019 № 1 «О внесении изменений в постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 7 июля 2015 года № 32 «О судебной практике по делам о легализации (отмывании) денежных средств или иного имущества, приобретенных преступным путем, и о приобретении или сбыте имущества, заведомо добытого преступным путем» // Российская газета. 2019. № 51.

5. Обзор по отдельным вопросам судебной практики, связанным с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной инфекции (COVID-19) № 3 // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2021. № 4.

6. Обзор по отдельным вопросам судебной практики, связанным с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной инфекции (COVID-19) № 2 // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2020. № 6.

7. Кассационное определение Второго кассационного суда общей юрисдикции от 20.07.2023 № 77-2468/2023 [Электронный ресурс] // https://cloud.consultant.ru/cloud/cgi/online.cgi?req=doc&base=KSOJ002&n=118182&cacheid=E13F6E0E9C0BF8D1485400F13E56D789&mode=splus&rnd=6D3UOw#J4Zvf2UqKAnZQEtv (дата обращения: 30.12.2023).

8. Постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 15 мая 2018 г. № 09АП-16416/18. [Электронный ресурс] // https://ras.arbitr.ru/Kad/PdfDocument/3e155cd1-6bce-478a-bb76-1146d2e61a4a/ (дата обращения: 30.12.2023).

9. Решение Арбитражного суда г. Москвы от 29 ноября 2019 г. по делу № 40-164942/19-27-1380. [Электронный ресурс] // https://ras.arbitr.ru/Kad/PdfDocument/db741b81-cf91-4880-99b3-140e4b4e15c1/ (дата обращения: 30.12.2023).

10. Приговор Зеленоградского районного суда города Москвы от 05.10.2022 № 1-458/2022 // СПС «КонсультантПлюс».

11. Приговор Московского областного суда от 17.11.2020 № 2-34/2020 [Электронный ресурс] // https://oblsud--mo.sudrf.ru/modules.php?name=sud_delo&srv_num=1&name_op=doc&number=6704603&delo_id=1540006& (дата обращения: 30.12.2023).

На иностранных языках:

1. Bearden v. Georgia (The US Supreme Court), 461 U.S. 660 (1983) [Электронный ресурс] // https://supreme.justia.com/cases/federal/us/461/660/ (дата обращения: 30.12.2023).

2. Riley v. California (The US Supreme Court), 573 U.S. 373 (2014) [Электронный ресурс] // https://supreme.justia.com/cases/federal/us/573/373/ (дата обращения: 30.12.2023).

3. See Bragg v. Linden Research, Inc., 487 F. Supp. 2d 593, 595 (E.D. Pa. 2007) [Электронный ресурс] // https://madisonian.net/downloads/contracts/bragg.pdf (дата обращения: 30.12.2023).

4. United States v. Carey (The US Court of Appeals), 172 F.3d 1268, 1273 (10th Cir. 1999) [Электронный ресурс] // https://caselaw.findlaw.com/us-10th-circuit/1317424.html (дата обращения: 30.12.2023).

5. United States v. Wong (The US Court of Appeals), 334 F.3d 831, 838 (9th Cir. 2003) [Электронный ресурс] // https://casetext.com/case/us-v-wong-18 (дата обращения: 30.12.2023).

6. United States v. Yates (2006) [Электронный ресурс] // https://caselaw.findlaw.com/court/us-11th-circuit/1116453.html (дата обращения: 30.12.2023).